Предыдущая часть:
Женщина подняла на него свои всё понимающие, не по-старушечьи ясные глаза, в которых читалось лёгкое, едва заметное удивление.
— Такие, как ты, Борис, обычно не спрашивают, ужасны они или нет, — спокойно ответила она, вытирая руки о передник. — Ты, милый мой, просто несчастный человек. Сильный, умный, талантливый, но глубоко несчастный, потому что заблудился в дебрях ложных представлений о счастье, о том, что в жизни важно, а что нет. Ты сейчас похож на витязя на распутье у того самого камня. Налево пойдёшь — коня потеряешь, направо — сам голову сложишь. Вот и не знаешь, на что решиться, где риски минимальны, где репутация меньше пострадает. А прямо идти боишься, потому что на камне том не написано, что там, впереди — неизвестность. Хватит, Борис, действовать только по общепринятым, чужим инструкциям, жить по указке. У тебя своя голова на плечах, вот ей и соображай, куда тебе надо. А ещё лучше — к своему сердцу прислушайся, оно тебе верный путь подскажет, никогда не обманывает.
— А что там, прямо? — спросил Громов, и в голосе его, обычно властном и самоуверенном, прозвучала какая-то совершенно по-детски наивная, щемящая тоска по чему-то потерянному.
— Просто жизнь, милый мой, — улыбнулась Вера Николаевна, и улыбка её была тепла, как летнее солнце. — Обыкновенная, настоящая жизнь, без позолоты, без декораций, со всей её болью и радостью, с работой и любовью. Ты же её, Борис, совсем не знаешь. Забыл давно, отвык. Повсюду видишь только спектакли, постановку, веришь, что на всё есть сотни дублей и можно переиграть, лишь бы бюджет позволил и рейтинги не упали. Ты — режиссёр, но забыл, что режиссёр — это прежде всего творец. И творит он для зрителей, для людей, для себя самого, для своей души. А зрителей-то настоящих и нет уже, Борис. Одни актёры вокруг, играющие за плату твой же бездарный, выхолощенный сценарий.
Громов отшатнулся, будто его ударили, — слова бабушки задели за самое живое, за то, о чём он боялся думать даже наедине с собой. Когда-то, очень давно, в другой, казалось бы, жизни, он творил для себя, вкладывая в каждую картину душу, и тем самым радовал других, заставлял их плакать и смеяться, думать и чувствовать. Но те прекрасные времена давно прошли, канули в Лету. Жизнь его покрылась толстым слоем позолоты, но изнутри, в глубине, вся прогнила, превратившись в гнилое, болотистое место, где ничего не могло вырасти.
— У тебя, Борис, — продолжала Вера Николаевна, не обращая внимания на его состояние, — душа в залоге, в заточении у той тёмной силы, что зовётся славой и богатством. Пора её выкупать, освобождать из этого плена, пока не поздно.
— Как… как выкупать? — еле слышно прошептал мужчина, впервые в жизни чувствуя себя таким беспомощным и маленьким.
— Отказом от старого, смирением перед новым, прощением самого себя за ошибки. Начни с малого, Борис, с самого простого дела, — посоветовала бабушка. — Помоги Михаилу сарай новый крыть, вон он уже доски строгает, а один не справляется. Я же знаю, что руки у тебя золотые, не для одной сигары и авторучки предназначены. Да и в душе ты, я чувствую, человек мастеровой, любишь всё своими руками делать. Коль кино такое сложное снимать умеешь, то и любое другое, более простое ремесло без труда осилишь.
Следующим же утром Борис Сергеевич, облачившись в старые Михайловы тренировочные штаны, найденные в кладовке, и видавшую виды куртку на синтепоне, под руководством соседа-плотника дяди Васи уже вовсю забивал гвозди в деревянную обрешётку для новой крыши. Поначалу, конечно, выходило криво и косо — гвозди гнулись, молоток норовил ударить по пальцам, доски не слушались. Мужчина злился на себя, на свою неуклюжесть, на то, что не может справиться с таким примитивным, казалось бы, делом. Но потом, поглядывая на Михаила, который тоже делал далеко не всё идеально, но упорно и терпеливо, переделывая свои же огрехи и ошибки, он всё же вошёл в ритм, почувствовал инструмент. Апрельское солнце — ещё не по-летнему жаркое, но уже припекающее — приятно грело спину. Пот градом тёк по лицу, смешиваясь с древесной пылью, а в руках чувствовалась живая, упругая вибрация от каждого удара молотка. И в этой нехитрой простоте, в этой ясной, как день, цели — сделать ровно, крепко и надёжно — Громов вдруг ощутил давно забытое, щемящее чувство покоя и глубокого, ни с чем не сравнимого удовлетворения. Ему показалось, что много-много лет назад он точно так же, вытерев пот со лба, сказал: «Снято, отлично!», закончив свой самый первый, самый лучший фильм. И теперь он снова делал что-то настоящее, не виртуальное, не заказное, не призванное угождать спонсорам и не для поддержания имиджа, а именно что-то живое, настоящее, что останется после него и будет приносить пользу.
Вечером, сидя за нехитрым, но сытным деревенским ужином, шумно и с наслаждением втягивая носом умопомрачительные ароматы запечённой свинины на косточке и дымящейся, рассыпчатой картошечки, прикусывая хрустящим, пахнущим укропом солёным огурчиком, Громов впервые за последние лет десять — а может, и больше — почувствовал себя по-настоящему свободным и, как ни странно это прозвучит, счастливым. Без дурацких сценариев, без нервотрёпки на съёмочной площадке, без бесконечных переговоров с продюсерами.
Пышный, зелёный май, окутанный облаками яблоневого цвета, белоснежным кипением садов и тёплыми, душистыми ветрами, доносящими в Журавлиную Слободу ароматы смолы и хвои из соседнего леса, звенел золотыми колокольчиками птичьих трелей в каждом закоулке. Земля жила своей полнокровной, весенней жизнью, в огородах кипела работа — люди сажали, пололи, поливали, поля за деревней покрывались чёрными бархатными полосами вспаханной пашни. Михаил с Евгенией сидели в тени старой, развесистой яблони. Девушка, улыбаясь, укачивала сына, который уже вовсю вертел головой, разглядывая зелёные листья, а парень, сидя на раскладном стульчике, сосредоточенно работал над акварелью, пытаясь ухватить само мгновение цветения, навсегда запечатлев его на мятой акварельной бумаге. Вдруг со стороны дороги, ведущей к дому, послышалось резкое, нервное гудение автомобильного клаксона — кто-то нетерпеливо и громко сигналил, нарушая утреннюю идиллию.
— Кто это там так сигналит, с утра пораньше? — напрягся Михаил, откладывая кисть и щурясь от солнца.
— Пойду, посмотрю, кто пожаловал, — вздохнула Евгения, осторожно передавая сонного Матвея мужу на руки. — Бабушка ещё из магазина не вернулась, а отец твой, наверное, спит ещё, вчера поздно лёг. Бориса Сергеевича пока не буди, ему сегодня уезжать в город по делам, пусть выспится как следует. Конечно, через месяц снова обещал приехать, но всё равно, позволим ему насладиться деревенским покоем. Он здесь отдыхает от своей вечной суетливой жизни, как в санатории.
Обогнув угол дома, Михаил вышел во двор и от неожиданности замер на месте, словно вкопанный. Прямо посреди двора, грациозно ступая на высоких каблуках по ещё не просохшей после утренней росы траве, стояла его мать — Елена Витальевна Громова. Женщина-картинка, ухоженная, холодная, с безупречной укладкой «волосок к волоску», в элегантном, строгом костюме и лаковых туфельках на немыслимой шпильке, совершенно не вписывалась в окружающую действительность. Казалось, что кто-то просто взял и вырезал из глянцевого журнала модель в парадном наряде, а потом небрежно, для смеха, приклеил её на этот левитановский пейзаж — на фоне старого, почерневшего от времени дома, покосившегося плетня и кучи дров, аккуратно сложенных у сарая. За калиткой виднелся блестящий, начищенный до зеркального блеска бок её спортивного купе, которое каким-то чудом не увязло в мягком грунте здешних дорог и не заглохло.
— Михаил, что за глупую комедию ты тут устроил? — сразу перешла в наступление женщина, не здороваясь и даже не поздоровавшись. Она бросила на дом и двор брезгливый, полный неприкрытого отвращения взгляд. — Ты что, серьёзно, навсегда решил здесь остаться, в этой дыре? С этой… девушкой? Бросить всё, абсолютно всё, ради какого-то ребёнка, о котором ты даже не думал? Я думала, твой отец просто шутит, когда рассказал мне о твоём «решении».
— Мама, только не начинай, пожалуйста, — Михаил выставил вперёд руку, как бы обозначая дистанцию между ними. — Уж если отец, в конце концов, согласился с моим выбором, и мы с ним помирились, то от тебя я вообще не ожидал такого… такого осуждения. И что значит «какого-то ребёнка»? Матвей — это мой сын, ясно тебе? Сын, а не просто случайный младенец. И Евгения — это не просто какая-то девушка, это женщина, которую я люблю. Зачем ты вообще приехала сюда? Просто чтобы морали мне читать, как маленькому?
— Ты что же, совсем не рад меня видеть? — сверкнула глазами Елена, и в её тоне прозвучала обида. — Уехал почти полгода назад, и ни слуху ни духу от тебя, даже не позвонил, не написал. И Борис твой такой же, слова от него не добьёшься, только «да» и «нет». Он вообще где, твой отец, здесь? Давай-ка заканчивай этот балаган и собирайся домой. Если уж так сильно любишь свою Евгению, то бери и её с собой, и ребёнка, раз он уже родился. Нечего тебе в этой глуши делать, пропадёшь тут. И отца позови, пусть выходит.
— Он спит ещё, мама. Не кричи, пожалуйста, ты всех перебудишь. — Михаил говорил спокойно, стараясь не поддаваться на провокации. — Ты почему такая агрессивная? От скуки, что ли, бесишься? А папа говорил, что ты от него отдыхаешь в последнее время. Ты бы лучше сюда с ним почаще приезжала. Для здоровья полезно, в том числе и для душевного. Ни один твой лучший психолог или дорогой спа-центр не сравнится с этим по эффективности, — он широко улыбнулся, пытаясь разрядить обстановку.
— Вот-вот! — раздался с крыльца насмешливый, но добродушный голос Бориса Сергеевича. Оказывается, он уже проснулся и вышел на шум. — Елена, ты чего раскричалась, с утра пораньше? Только приехала, а уже всех на конфликт выводишь. Михаил прав, тебе бы здесь пожить с недельку, воздухом подышать, отдохнуть от города. Очень, знаешь ли, помогает в себя прийти, мозги прочищает.
— Борис, — Елена была готова испепелить мужа взглядом. — С тобой-то что случилось? Ладно, этот дуралей ещё молодой, глупый, всё в каких-то розовых облаках витает, у него гормоны играют. А ты-то, взрослый, серьёзный человек, неужели тоже сюда записался? Или ты, как и они, вступил в какую-то местную секту, которая промывает мозги?
— Ну что за глупости ты говоришь, Лена? О какой секте? — вздохнул Борис Сергеевич, спускаясь с крыльца. — Здесь, Лена, просто хорошие, нормальные люди живут. И живут, между прочим, правильно, самодостаточно, интересно, не оглядываясь на все эти ваши глупые тренды, дурацкие бренды и прочую ерунду из глянца. И вообще, я, между прочим, сегодня собирался домой уезжать, думал, тебе там без меня, может, скучно. Ну, раз уж ты сама сюда пожаловала без предупреждения, то, думаю, останусь ещё на недельку, и ты, надеюсь, останешься со мной. Поможем Вере Николаевне и ребятам по хозяйству, в огороде сейчас дел полно, самим полезно.
— Что?! — остолбенела Елена, не веря своим ушам. Её главный союзник, её железный, непробиваемый Борис Громов, вдруг переметнулся в лагерь противника. — Мир, кажется, окончательно сошёл с ума. Какой, к чёрту, огород, Борис? Ты посмотри, где я нахожусь? И какое такое копание в земле может быть полезным?
В этот момент во двор, тихо ступая по траве, вышла Евгения, которая слышала весь разговор из-за угла. Она бережно укачивала проснувшегося и перепуганного громкими криками Матвея, который начинал хныкать.
— Здравствуйте, Елена Витальевна, — спокойно, с достоинством кивнула она свекрови. — Пожалуйста, не могли бы вы говорить немного потише? Вы пугаете малыша, он ещё маленький и очень чувствительный к громким звукам.
— А, вот и виновница всего этого торжества! — ничуть не сбавляя тона, переключилась на девушку мать Михаила. — Евгения, так вас, кажется, зовут? Вы хоть отдаёте себе отчёт, Евгения, что вы ломаете моему сыну всю жизнь? У него, между прочим, блестящее будущее, которое вы, своим появлением, перечёркиваете! А что вы сами можете ему предложить? Эту глушь? Ни карьеры, ни перспектив, ни связей, только вечно орущий ребёнок и вёдра с колодца таскать.
Евгения подняла на неё свои спокойные, лучистые глаза, бережно передала захныкавшего Матвея подошедшему Борису Сергеевичу, который с какой-то неловкой, но искренней нежностью принял внука на руки. Во взгляде девушки не было ни страха, ни злобы, ни обиды — только тихая, всепонимающая жалость к этой несчастной, заблудившейся в своих стереотипах женщине.
— Я могу предложить ему, Елена Витальевна, — тихо, но твёрдо сказала она, — утро, которое начинается с пения живых птиц, а не со звука противного будильника. Могу предложить чистую, вкусную воду из лесного родника, а не из пластиковой бутылки, купленной в супермаркете. Могу предложить сына, который будет знать, откуда берётся хлеб, и уважать чужой труд. Могу предложить такую тишину, в которой есть возможность, наконец, услышать свои собственные мысли и себя настоящего, а не тонуть в вечном гуле безумного мегаполиса. И ещё я могу предложить вашему сыну, Елена Витальевна, настоящую любовь — без всяких условий, без контрактов, без требований и обязательств. Разве этого мало для счастья, по-вашему?
Елена Витальевна, услышав эти слова, чуть не задохнулась от возмущения и негодования — такая дерзость со стороны этой, как она про себя окрестила, «деревенщины» была для неё за гранью дозволенного. Она сделала шаг вперёд, угрожающе надвигаясь на Евгению, готовая разразиться потоком новых обвинений, но Михаил в один миг оказался между ними, заслонив девушку собой.
— Мама, — в голосе Михаила зазвучал металл, которого Елена никогда в нём не слышала, а на виске запульсировала напряжённая венка. — Ты сейчас переходишь все границы. Я тебе в последний раз говорю: я уже взрослый человек и сам прекрасно могу решать, как мне жить, с кем и где. А сейчас ты своими криками и претензиями пытаешься испортить жизнь уже моему маленькому сыну. И у меня к тебе только два варианта. Первый: ты немедленно прекращаешь этот балаган, успокаиваешься, и мы идём в дом, садимся за стол и разговариваем как нормальные, цивилизованные люди, распивая чай. И второй: ты прямо сейчас садишься в свою шикарную машину, уезжаешь обратно в город и продолжаешь жить так, как тебе нравится, но уже без меня, без моего отца и без моего сына. Выбирай, мама.
— Каменный век! — шумно выдохнула Елена, чувствуя себя загнанной в угол, но, тем не менее, явно сникнув под напором сына. Она устало опустилась на стоявшую рядом лавочку, не в силах больше стоять на своих шпильках.
— Каменный век, милая моя! — раздался от калитки спокойный, чуть насмешливый голос Веры Николаевны, которая только что вернулась из сельпо и теперь с интересом наблюдала за этой сценой. — Каменный век — это когда сердца у людей каменные, чёрствые, как старая корка хлеба. А у нас тут, мать твоих внуков, сердца живые, тёплые, кровоточащие. Ты, я вижу, с дороги устала, бедная, издергалась вся? Пойдём-ка, голубушка, я тебя чаем с мятой напою, с мёдом липовым. Нервишки твои успокоит, в порядок приведёт. Да и пряников я свеженьких, только из печи, принесла, сама пекла. А потом, если захочешь, я тебя с собой возьму в лесок, на опушку. Первоцвет там сейчас вовсю распускается, красота неописуемая. Соберём немного, тебе тоже для здоровья пригодится, для душевного равновесия.
Сама не зная почему, но чувствуя, как напряжение последних минут отпускает, Елена покорно кивнула и, не говоря ни слова, поднялась со скамейки. Этот невозмутимый, доброжелательный, не терпящий возражений тон подействовал на неё лучше любого успокоительного. Женщина, привыкшая к постоянным эмоциональным битвам и, как правило, выходившая из них победительницей, вдруг сдалась без боя, даже не пытаясь понять, как с этим сражаться. Было что-то в голосе этой простой деревенской старушки такое, с чем нельзя было спорить, что не поддавалось ни логике, ни расчёту. Борис Сергеевич, глядя на это, лишь одобрительно и чуть виновато улыбнулся. А ещё через полчаса Елена Витальевна, сняв свои нелепые в этой обстановке туфли и переодевшись в тёплую кофту Веры Николаевны, уже вовсю нянчилась с маленьким внуком, с удивлением и какой-то новой, незнакомой нежностью разглядывая его крошечные пальчики и ушки.
Продолжение :