Предыдущая часть:
Наступила долгая, тягучая пауза, которую нарушало лишь мерное тиканье старых часов на стене да доносящаяся из дальней комнаты тихая колыбельная — Евгения что-то негромко напевала новорождённому сыну, укачивая его на руках.
— И что ты будешь здесь делать? — В голосе Бориса Сергеевича прозвучало не привычное презрение, а искреннее, неподдельное недоумение. — Допустим, я признаю, что ты отстоял своё право быть отцом и как-то меня уговорил приехать сюда, познакомиться с Евгенией, моим внуком и этой… Верой Николаевной. И я, как видишь, приехал, хотя мог бы послать тебя подальше. Но я думал, что просто увезу вас всех троих обратно в город. Вы бы спокойно жили, растили ребёнка в нормальных условиях. Да, придётся объясниться перед тем банкиром и попрощаться с приличными инвестициями в мой кинофонд — это неприятно, но переживём. Но это же деревня, сын! Что ты тут будешь делать целыми днями? Ты перспективный парень, толковый специалист, да и Евгения твоя могла бы со временем продолжить обучение и стать хорошим врачом. А тут — глушь, бездорожье и никаких перспектив.
— Жить, папа, — просто ответил Михаил, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что отец наконец обернулся. — Учиться, жить, дышать полной грудью, работать. Я уже навёл справки, пока ты спал. В райцентре, оказывается, очень нужны айтишники для местных сельхозпредприятий. Прогресс и сюда добрался, не всё на печах лежат. Село потихоньку развивается, поднимается. К тому же я могу работать удалённо — у меня постоянные заказчики остались в городе, интернет здесь есть, со связью полный порядок. А на оставшиеся деньги мы с Евгенией купим небольшой домик по соседству или этот у бабушки выкупим, она не против.
— Ты всего сутки здесь пробыл, а уже всё решил? — изумился Громов-старший, не веря своим ушам. — А Евгения что говорит? Она-то согласна на такое?
— Она не хочет возвращаться в город, папа. И я её прекрасно понимаю, теперь, когда сам здесь пожил. Здесь даже воздух другой, свободнее дышится, и люди другие — настоящие, без масок и фальшивых улыбок. Я хочу попробовать, отец, начать новую, самостоятельную жизнь. Мне почему-то кажется, что я на верном пути, может быть, впервые в жизни. Прости, но не отговаривай меня, не надо.
— Люди везде одинаковые, сын, — криво усмехнулся Борис Сергеевич, но в его усмешке не было прежней желчи. — И в городе, и в деревне — везде есть и хорошие, и плохие.
— Вера Николаевна — бывший дипломированный врач, между прочим, не просто фельдшер, — продолжил Михаил. — Евгения сама на медсестру отучилась и практику проходила в хорошей клинике. Да и до райцентра рукой подать, на машине — двадцать минут. Не переживай, папа, мы не пропадём. А то, что люди везде одинаковые… тут ты всё же ошибаешься, по-моему. Здесь они другие.
— Мальчик дело говорит, — мягко, но уверенно вмешалась в разговор Вера Николаевна, появляясь в дверях. Она вошла так тихо и незаметно, что мужчины не сразу её заметили. Остановившись на пороге, бабушка внимательно посмотрела на Бориса Сергеевича, а потом села напротив него, сложив на столе свои рабочие, ухоженные, несмотря на возраст, руки. — Люди, Борис, как травы. Одни растут на болоте — кислые, ядовитые, ни на что не годные. Другие — на солнышке, у чистого ручья — целебные, от всех болезней помогают. Среда, конечно, не служит оправданием дурным поступкам, но многое, ох как многое она объясняет. Вот скажи мне, в какой среде свои корни пустил? В какой почве рос, кем были твои родители?
Этот прямой, неожиданный вопрос ошеломил Громова. Он привык быть тем, кто задаёт вопросы, требует ответов, объяснений, а не тем, кто сам перед кем-то оправдывается и рассказывает о своей жизни.
— Я сам себе среду создавал, — ответил он после долгой паузы, чувствуя, как его привычная уверенность даёт трещину. — И корни мои проросли там, где я сам хотел, а не там, куда меня посадили.
— Создавал, создавал, конечно, — кивнула Вера Николаевна, не споря. — Я ничуть не умаляю значимости того, чего ты добился, и твоих фильмов тоже. Старые твои работы — они прекрасны, в них душа есть, огонь. А вот новые… Прости меня, конечно, но видно, что снимаешь ты их уже не ради искусства, а ради денег, ради кассовых сборов, ради рейтингов. Не ради того, для чего кино вообще предназначено.
— А для чего же, простите, по твоему скромному мнению, предназначено кино? — прищурился Громов, и в его голосе зазвучали холодные нотки. Слова Веры задели его за живое, задели его профессиональную гордость, которую он считал неприкасаемой. — Что ты, женщина, в этом понимаешь? Да у меня, знаешь ли, полная коллекция престижных наград, статуэток, призов! Люди идут в кино, чтобы увидеть моё имя в титрах. Собственно, часто и ради одного этого имени идут, даже не читая сценария.
— Вот именно, — спокойно парировала Вера Николаевна, не повышая голоса. — Все надеются, что снова увидят того самого, старого Громова, который снял такие шедевры, как «Клетка», «Сонный дом», «Малыш». Те фильмы были настоящим чудом, они рождали в людских душах ощущение счастья, сопереживания, катарсис. А сейчас, прости меня, конечно, за прямоту, но я давно перестала следить за твоим творчеством, хотя одно время твои произведения мне очень нравились. То, что ты снимаешь сегодня — прости, ерунда. Мусор. Да, дорогой, качественный мусор, с технической точки зрения безупречный, но абсолютно бездушный, пустой. Глянцевые, красивые сказки без морали и особого смысла, без боли и радости. Душа из твоих фильмов ушла, Борис, испарилась. И, судя по всему, не только из твоих фильмов. Вот твоя душа, она вообще живая ещё? Чем она дышит, чем болит?
Громов не ответил. Он поднял глаза на вышитое полотенце, висевшее на стене, — на нём было изображено древо жизни с могучими ветвями, уходящими в полотняное небо, и крепкими корнями, цепко держащимися за нетвёрдую, зыбкую землю. И вдруг, с невероятной, почти болезненной ясностью он понял, что у его собственного древа нет корней. Оно было просто срезано много лет назад, в самом начале его пути, и поставлено в красивую, позолоченную вазу, как искусственный цветок. И хотя внешне оно выглядело живым, зелёным, на самом деле оно уже давно и медленно умирало, лишённое живительной почвы.
Вечером следующего дня Михаил вышел провожать отца, который уже закинул свои немногочисленные сумки в багажник внедорожника и теперь задумчиво смотрел на закатное небо, раскрашенное в багряные и золотые тона.
— Ты знаешь, сын, — неожиданно сказал Борис Сергеевич, глядя на ещё светлое, но уже начинающее покрываться невероятно близкими, огромными звёздами небо. — А ты был прав. Воздух здесь действительно другой, и небо будто живое, настоящее. Оно смотрит на тебя, изучает, заставляет думать о том, о чём ты давно забыл. Вот и я за эти пару дней, что здесь пробыл, о многом, очень о многом задумался. Конечно, не только небо меня надоумило… меня Вера Николаевна ваша заставила. Она меня как будто своей простотой на землю с небес спустила. Да и глядя на вас с Евгенией и Матвеем, я начинаю понимать, что во многом, очень во многом ошибался в жизни. Заблудился сам в себе, как в трёх соснах. Так что, сын, живи здесь, если так решил, и не сбивайся с этого пути, что бы ни случилось.
— Отец, ты… ты что, не против? — изумился Михаил, не веря своим ушам. Он впервые видел своего сурового, непробиваемого отца таким растерянным, сбитым с толку, но при этом будто бы ожившим, сбросившим тяжёлую ношу. Каменная маска, годами покрывавшая его лицо, дала трещину, и сквозь неё проступили морщинки, которых раньше никто не замечал, открывая путь для человеческих эмоций.
— Против? — Борис Сергеевич горько усмехнулся, качая головой. — Я проиграл, сын. Но не тебе, и не Вере Николаевне с её нравоучениями, хотя она, чёрт возьми, права во всём. То, что я сейчас снимаю — это действительно просто мусор, коммерческая жвачка. Я проиграл этому. — Он широким жестом обвёл рукой тёмный силуэт старого дома, заснеженный сад, дальние, тускло мерцающие огоньки деревни.
— Чему — этому? — не понял Михаил. — Дому, что ли?
— Дурак ты! — незлобно похлопал сына по плечу режиссёр, и в его глазах впервые за долгие годы мелькнуло что-то тёплое, почти отеческое. — Правде, сынок. Я проиграл такой простой, вечной, человеческой правде. Я совсем забыл, что она не в силе и не в деньгах, не в наградах и званиях. Та высота, на которую я залез, вскружила мне голову, отключила здравый смысл, и я зачерствел душой, отрёкся от истинных ценностей. Они вот в этом пахнущем дымком хлебе, в этой необыкновенной тишине, в этой старой женщине, которая видит меня насквозь, как рентген. Я уезжаю, а на душе у меня пусто, как в барабане.
— Так, может, стоит попробовать наполнить её, папа? — осторожно предложил Михаил. — Приезжай к нам почаще. Просто приезжай, к сыну, к внуку, к себе самому.
— Правда? Ты действительно хочешь этого? — в голосе Громова-старшего прозвучала непривычная, почти детская неуверенность.
— Дом всегда открыт для тебя, папа. Он принял меня, такого потерянного, так и тебя обязательно примет, если ты сам этого захочешь, — убеждал отца Михаил, и в голосе его прозвучало что-то от Евгениной мягкости и одновременно бабушкиной твёрдой, непоколебимой уверенности.
Для Евгении, Михаила и их маленького Матвея началась совершенно новая жизнь, полная забот, открытий и тихого, ни с чем не сравнимого счастья. Михаил, городской житель до мозга костей, с большим трудом, но с огромным желанием привыкал к местным порядкам: к печному отоплению, требующему постоянного присмотра, к колодцу во дворе, откуда нужно было носить воду тяжёлыми вёдрами, к размеренному, подчинённому не дедлайнам и срокам сдачи проектов, а движению солнца по небу, ритму дня. Он учился колоть дрова, не срывая спину, кормить скотину, которую завела Вера Николаевна, носить воду, чувствуя, как с каждым днём крепнут его мышцы и, что важнее, его воля. Уже через пару недель он осознал глубинный смысл слов, сказанных ему Верой Николаевной: «Не грубую силу используй, а инерцию, понимание процесса. Твои руки и топор должны стать одним целым, сынок. Мудрость не в том, чтобы сильнее ударить, а в том, чтобы понять, куда и зачем ты бьёшь».
Евгения на глазах расцветала, хорошела с каждым днём. Материнство, оказавшееся для неё естественным и радостным состоянием, поддержка любимого человека, который наконец-то был рядом, бабушкина забота и мудрые советы — всё это быстро, без всяких лекарств и врачей, излечило её душу от нанесённых ран. Она кормила Матвея грудью, пела ему старинные колыбельные, которые помнила с самого раннего детства от своей бабушки, и показывала ему окружающий мир, который теперь казался ей особенно прекрасным.
— Смотри, сыночек, — тихо мурлыкала она, когда наступила первая весна, и природа начала пробуждаться от зимнего сна. — Это берёзка, видишь, какая она стройная и белая. Она одна из первых после долгой зимы оживает, сок по её стволу и ветвям начинает бежать. Скоро почки набухнут, а потом появятся маленькие листочки, похожие на зелёные монетки. А вот это ворона, она громко каркает, может тебя пугать, но не бойся, она мудрая птица, всё про нас с тобой знает, своё дело делает.
Михаил смотрел на них — на жену и сына — и чувствовал, как толстая корка льда, годами сковывавшая его собственную душу, медленно, но неуклонно тает, превращается в чистую, живую воду. Он начал рисовать. Не бездушные, вылизанные в графическом редакторе фоны для сайтов, не схемы и не логотипы, а простые, тёплые, живые акварели: старый дом, заросший сад, спящая Евгения с ребёнком на руках, хлопочущая у печи бабушка. И в этих рисунках, порой наивных и несовершенных с профессиональной точки зрения, была настоящая жизнь, то самое тепло, которое не сыщешь ни на одной картине в роскошной отцовской квартире.
Однажды вечером, когда Матвей, наевшись и нагулявшись, крепко уснул в своей люльке, они втроём сидели на кухне за большим деревянным столом. Вера Николаевна, надев очки, пряла шерсть, ловко управляясь с веретеном, Евгения вышивала крестиком на пяльцах замысловатый узор.
— Бабушка, — спросил Михаил, отложив в сторону альбом, в котором делал наброски. — А вы вообще верите в судьбу? Ну, в то, что всё в жизни предопределено заранее, и мы ничего не можем изменить?
Вера Николаевна подняла глаза от нити, бегущей сквозь пальцы, и внимательно, чуть прищурившись, посмотрела на парня поверх очков. В её взгляде было что-то древнее, мудрое, как сама эта земля.
— Судьба, говоришь? — переспросила она, откладывая веретено. — Многие из нас, милый, думают, что судьба — это что-то вроде железной дороги. И мы, как поезда, скользим по ней от одной станции к другой, строго по расписанию, по заранее купленным билетикам. Ни свернуть, ни остановиться. Только вот судьба, мальчик мой, больше на полноводную реку похожа. Русло у неё есть, его не изменишь — родился ты здесь или там, у тех родителей или других. А вот как плыть по этому руслу — по течению или против, в тихой заводи стоять или на стремнину выходить, — это уж ты сам решаешь, своей волей и разумением. Но есть ещё и ветер, и подводные камни, и другие путники, которые могут помочь или навредить. Одного течением вынесет на счастливый, тихий берег, другого бросит на острые скалы. Здесь уже одной воли, Женя, недостаточно. Умения надобны, мудрость житейская. Умный путник умеет и вёслами грести, и парус вовремя ставить, и чувствовать реку — где течение сильнее, а где, наоборот, мель и можно передохнуть.
— Вот и вся, получается, судьба? — задумчиво спросила Евгения, отрываясь от вышивки. — А как её почувствовать, эту реку? Как понять, куда плыть, чтобы не разбиться?
— Сердцем, деточка, — потрепала её по мягким волосам бабушка. — Только сердцем, оно не обманет. Многие, вот как твой папа, Михаил, привыкли на ум и смекалку полагаться, на своё высокое положение, на репутацию, на связи. Думают, что это им позволит всё заранее предусмотреть, подстраховаться, нигде не ошибиться. Только разум, он, знаешь, иногда слеп бывает, а сердце всегда видит, всегда знает правильный путь. Оно болит, когда ты не на своём месте, не на своём пути, и ликует, радуется, когда ты двигаешься в верном направлении. Твоё собственное сердце — это самый точный компас на свете, самый чувствительный, сбить его невозможно, если ты умеешь его слушать.
Михаил слушал, затаив дыхание, и ему казалось, что вот здесь, на этой простой деревенской кухне, при тусклом свете висячей лампы, он получает уроки мудрости более ценные, чем за все годы в престижном университете, чем из всех умных книг и бесед с городскими интеллектуалами, которые он когда-либо слышал.
Борис Сергеевич приехал в гости в начале апреля — не на один день, как раньше, а сразу на целую неделю. Он привёз с собой целую кучу дорогих, навороченных подарков: новейшую коляску-трансформер, стерилизаторы для бутылочек, подогреватели для детского питания, огромный пакет дорогущих смесей, гору нарядной, совершенно непрактичной одежды для Матвея, а сверху всего этого добра аккуратно положил солидную пачку хрустящих рыжеватых купюр. Пока Евгения с восторгом, похожим на детский, примеряла на мальчика смешные комбинезончики и ползунки, Вера Николаевна с интересом осмотрела коляску, хотя и посмеялась, что по их разбитым деревенским дорогам на такой «вездеход» далеко не уедешь, обычный слинг — и то сподручней. А вот деньги, недолго думая, она вернула Громову обратно, положив пачку на стол перед ним.
— У нас, Борис, свой небольшой достаток имеется, и не горюем, слава богу, — ласково, но твёрдо улыбнулась она, видя его вытянувшееся лицо. — А лишнее добро, оно только душу связывает, к земле тянет, мешает летать. Если хочешь по-настоящему помочь, то лучше привези нам хороших, районированных семян да крепких саженцев для сада, для огорода. Да книжек для Евгении привези побольше, хороших, добрых, умных. Она страсть как читать любит, вся в меня, а электронные эти книжки только зрение садят, не то это совсем. Настоящая книга, бумажная, она должна быть в руках, она тепло живое хранит.
Борис Сергеевич был ошарашен, мягко говоря. От денег, да ещё от такой нескромной суммы, которой молодым родителям хватило бы на долгое время безбедного существования, отказывались впервые в его жизни. Он, привыкший покупать всё на свете, включая человеческую лояльность, преданность и даже любовь, оказался совершенно беспомощным под мудрым, лучистым взглядом этих спокойных, всё понимающих глаз Веры Николаевны. Режиссёр подолгу бродил по деревне, по ещё сырому весеннему лесу, присматривался, прислушивался, видел, как его сын, бывший столичный мажор, с неподдельным упоением красит старый, покосившийся забор и о чём-то подолгу разговаривает с соседским дедом Павлом о том, как лучше прививать яблони. Видел, как Евгения, простая девушка из глубинки, которую он сначала даже не хотел замечать, смеётся так искренне и звонко, что смех её, похожий на перелив колокольчиков, разносится по всей округе, заставляя улыбаться даже хмурых прохожих. Видел, как Вера Николаевна лечит простым отваром из луковой шелухи соседского мальчишку, и тот, ещё вчера плакавший от резей в животе, сегодня бегает по двору здоровый и весёлый, догоняя кур.
Громов чувствовал себя призраком в этом мире настоящих, живых людей. Его душа, которую он всегда считал сильной, независимой, закалённой, вдруг оказалась хилой, недоразвитой, как какой-то рудимент, от которого в нормальной жизни давно пора избавиться. Однажды, не зная, чем себя занять в послеобеденное время, мужчина забрёл в сад, где Вера Николаевна копалась возле старой изгороди, собирая в кучу сухие стебли прошлогодних трав и ботву.
— Помощь нужна? — нерешительно предложил Борис Сергеевич, чувствуя себя неловко и неуклюже.
— Вот эти связки отнеси, пожалуйста, вон в ту компостную яму, — кивнула бабушка, указывая рукой в перчатке. — Да помоги мне верёвку нарезать на куски, вон там, на колышке висит.
— Вера Николаевна, — начал негромко Громов, когда работа, простая и физическая, непривычная, но почему-то успокаивающая, подошла к концу. — Ты… ты не считаешь меня ужасным, безнадёжным человеком? — спросил он то, что мучило его все эти дни.
Продолжение :