Предыдущая часть:
На следующий день, немного успокоившись и привыкнув к обстановке, Борис и Елена всё же уехали — дела в городе не ждали. Мать Михаила так до конца и не поняла, что именно происходит в этом странном доме в Журавлиной Слободе, но в её остывшем, казалось бы, навсегда сердце зародилось пока ещё смутное, неясное, но настойчивое желание непременно вернуться сюда снова, уже не на один день, а подольше.
Матвей тем временем рос и креп не по дням, а по часам. Он оказался на удивление спокойным, наблюдательным и улыбчивым ребёнком, который редко плакал без причины. Его первые гуления и забавное «агу» звучали в такт тихому скрипу старой, доставшейся по наследству от прабабушки, колыбели, которую мерно покачивала то мать, то бабушка, то, в последнее время, и Михаил. Михаил часто брал сына на руки, выходил с ним на крыльцо и показывал ему звёздное небо, когда мальчик, несмотря на поздний час, всё никак не хотел засыпать, тараща глаза на мир.
— Вот, Матвей, смотри, — тихо говорил он, указывая пальцем на яркую россыпь звёзд. — Это Большая Медведица, видишь, похожа на ковш с длинной ручкой. А вон там, дальше, Волопас. У каждого из них есть свои удивительные истории, свои легенды. Когда-нибудь, когда ты подрастёшь, я обязательно расскажу тебе их все. Все-все до единой, какие знаю. Только подрасти немножко, ладно?
А долгими зимними вечерами Вера Николаевна, усадив всех за стол, рассказывала сказки, но не по книжке, а так, как помнила сама, как слышала когда-то от своей бабушки, а та — от своей, уходя в глубину веков. Евгения, будто загипнотизированная, слушала эти странные, тягучие истории, полные древних образов и смыслов, не отрываясь и мерно покачивая в люльке сыночка.
— И пошёл, значит, Иванушка за тридевять земель, за тридевять морей, царевну свою спасать из плена, — вещала бабушка тихим, певучим голосом, перебирая в руках шерсть. — А потому пошёл, что сердце его туда, в неведомые края, позвало, заныло, затосковало. А на пути ему повстречалась баба Яга, да не та страшная, что с костяной ногой и в ступе летает, а просто мудрая старуха, что в лесной чаще живёт, в стороне от людских пересудов и злых языков. И говорит она Иванушке: «Куда, добрый молодец, путь держишь? Куда навострился?» А он ей и отвечает: «Счастье я иду искать, бабуся, своё суженое. Извелся весь, не могу найти». Почесала свою седую макушку баба Яга, на Ивана посмотрела пристально и молвила: «Счастье, милок, не за тридевять земель искать надо. Оно внутри тебя самого живёт, с тобой рождается, как маленький птенчик в тесной скорлупе. Ты ему только, милый, помочь проклюнуться должен, на свет появиться, добрым делом, смелым словом, верной любовью».
Михаил и Евгения, будто малые дети, затаив дыхание, слушали эти сказки, в которых не было привычных, хрестоматийных злодеев и положительных героев в латах, а были лишь простые, заблудшие человеческие души, ищущие свой путь. Вместо лихих царевичей на гнедых жеребцах действовали обычные трудяги, проходящие суровые испытания духом, а не мечом. Слушал эти сказки, сидя в углу на лавке, и периодически гостивший у них Борис Сергеевич, приезжавший теперь всё чаще и остававшийся всё дольше.
— Бабуль, а скажи мне, — как-то спросил Михаил, лукаво подмигнув отцу, — а Кощей-то этот, Бессмертный, зачем он свою смерть в яйце прятал? В утке, там, в зайце? Что за странная логика?
Борис Сергеевич, услышав этот вопрос, тут же насторожился и подобрался, невольно вспомнив, как сам в разговорах с сыном не раз и не два называл себя Кощеем Бессмертным.
— А Кощей, мальчик мой, — посмотрела на мужчину своими мудрыми, всё видящими глазами бабушка, — не от злобы своей природной так страховался, а от великого страха. Смерти он, понимаешь, боялся, конца своего. Думал он, глупый, что в злате да во власти, в почёте и славе бессмертие своё обретёт, увековечит память о себе в бронзе и камне, на века. А истинное бессмертие, милый, — это в детках твоих, в делах добрых, в памяти людской, в душах, которые ты затронул при жизни. Вот и упрятал он свою душу, свою единственную слабость — свою смерть — подальше, за семью замками, чтобы никто не посмел её тронуть и ранить. А оказалось, что сам себя в этом и заточил, в собственном страхе. И пока не нашёлся какой-нибудь смелый да любящий человек, что бы то яйцо, в котором уязвимость его запрятана была, не расколол, не могла его душа на волю выйти, на свет божий, к новой жизни. Это в ваших, Борис, сказках Кощей погибает от руки Ивана Царевича. А в жизни-то, в действительности, после того, как иглу сломали, он только и начал жить по-настоящему, дышать полной грудью.
Летом, в самый разгар сенокоса, бабушка позвала Бориса и только что приехавшую в очередной раз погостить Елену в лес, который начинался сразу за огородом. Они долго шли по залитой солнцем, мягкой лесной тропинке, пока из чащи, откуда ни возьмись, на них не выполз густой, молочный туман, окутав всё вокруг. В этой белой, звенящей тишине они вышли к небольшому, почти круглому озерцу, вода в котором была невероятно прозрачной, чистой, как слеза, и, казалось, светилась изнутри мягким, голубоватым светом. Рядом с озерца, прямо из-под старого замшелого камня, бил ключ, журча и переливаясь на солнце.
— Это место, — кивнула на родник Вера Николаевна, — у нас исстари считается местом силы, святым. Здесь вода, милые мои, всё помнит — и добро, и зло. Она может смыть всё лишнее, наносное, что накопилось в душе за годы. Вам обоим, Борис и Елена, очень бы стоило зайти в неё, окунуться с головой, чтобы окончательно обрести связь со своим истинным, настоящим «я».
— Там же, наверное, ужасно холодно, — поморщилась Елена, брезгливо глядя на прозрачную, но явно ледяную воду.
— А как иначе, милая? — усмехнулась бабушка. — Истина и очищение через холод даются, через преодоление себя. Босиком хотя бы зайди, умойся, да испей из источника, три глотка сделай.
Борис, не колеблясь ни секунды, сбросил с ног кроссовки, стянул носки и, судорожно вздохнув от холода, ступил босыми ногами на мокрые камни. Он медленно зашёл в воду по колено, наклонился, зачерпнул дрожащими ладонями ледяную, обжигающую влагу и жадно выпил. Вода оказалась на удивление сладковатой, мягкой, не похожей ни на какую другую. И вдруг с ним случилось что-то странное, необъяснимое. Перед его внутренним взором, словно на киноплёнке, одна за другой поплыли странные, незнакомые картинки из чужой, давно минувшей жизни. Какие-то древние рати в кольчугах, бескрайние дремучие леса, в которых не ступала нога человека, лицо прекрасной, но бесконечно печальной женщины с глазами, полными боли, и всепоглощающее, острое, как нож, чувство полного одиночества, растянувшееся, казалось, на долгие века, заполнило душу Громова до краёв. Из воды он вышел бледный, как полотно, и мелко дрожащий — то ли от холода, то ли от пережитого потрясения.
— Борис! — вскрикнула Елена, бросаясь к нему. — Что с тобой? Что случилось? Судорога?
— Что… что это только что было? — еле слышно прошептал он, всё ещё не веря в реальность происходящего.
— Память, Борис, — тихо ответила Вера Николаевна, глядя на него с сочувствием и пониманием. — Не твоя личная память, конечно, а родовая, земная, древняя, что хранится в этом месте. Каждый из нас, живущих, носит в себе эхо тех, кто был до нас, кто жил на этой земле сотни и тысячи лет назад. Иногда эта память становится непосильным, тяжким грузом, который тянет вниз, не даёт лететь. Пей понемногу водицу из этого источника, Борис, каждый день, когда приезжаешь. Она будет вымывать из тебя хворь твоей души, очищать её. Тошно тебе будет, тяжело на сердце, но потом обязательно полегчает, светлее станет.
Елена так и не решилась зайти в холодный ручей — испугалась. А вот Громов с того самого дня неузнаваемо изменился. Он стал гораздо молчаливее, задумчивее, часто подолгу сидел на крыльце, глядя вдаль, или уходил один в лес, возвращался уставший, счастливый, но с каким-то новым, доселе невиданным спокойствием в глазах. Он постоянно расспрашивал Веру Николаевну о травах, о местных преданиях, о старинных обрядах. Его внутренний Кощей, которого он сам в себе взращивал долгие годы, медленно, но верно умирал, выпуская на свет истинного Бориса, живого, настоящего человека, который только-только начинал по-настоящему жить. Теперь Громов приезжал в Журавлиную Слободу не как случайный, чужой гость, а как свой, почти родной. Он привозил из города диковинные саженцы редких сортов яблонь и вишен, а сыну и невестке — книги и большие, тяжёлые альбомы с репродукциями известных художников-акварелистов, которые так любил Михаил. Мысль снять новый фильм, но на этот раз об этой деревне, об этих людях, возникла у него спонтанно, в один из тихих вечеров, когда он, по своему обыкновению, сидел на кухне и неспешно беседовал с бабушкой за чаем.
Прошло ещё полтора года. Фильм Громова, которому он дал простое, ёмкое название «Родник», получил не один приз на престижных кинофестивалях, имел оглушительный успех у критиков и зрителей. Все в один голос говорили, что режиссёр наконец-то вновь обрёл свою утраченную было музу, что эта работа — лучшее, что он создал за всю свою долгую карьеру. Но главной наградой для Бориса Сергеевича были не золотые статуэтки и не лестные отзывы в газетах. Главным для него было то, что на столичную премьеру фильма он приехал не один, а с сыном, невесткой и уже подросшим, крепким внуком Матвеем, который всю дорогу вертелся на своём кресле и громко, на весь зал, кричал: «Деда, смотри, я тут! Я тебя вижу на экране!». И они все четверо сидели рядом в зале, держась за руки, как одна большая, настоящая, любящая семья, которой уже никто и ничто не могло сломать.
Друзья! В наших каналах на MAX вы найдёте рассказы, которых нет на Дзене:
Канал "ИСТОРИИ О НАС"
Канал "РАССКАЗЫ"
Канал "ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ"