Предыдущая часть:
Роды начались в ясную морозную ночь, аккурат под Рождество, когда звёзды на небе горели особенно ярко и чисто. Вера Николаевна, не проявляя ни капли суеты, спокойно собрала заранее приготовленную сумку, пока Евгения вместе с соседкой тётей Катей дожидались скорую помощь на крыльце. В действиях бабушки читалась многовековая, спокойная готовность, будто она принимала роды всю свою жизнь, и этот случай не был для неё чем-то из ряда вон выходящим. Небо над деревней было ясным, звёздным, мороз трещал, заставляя снег скрипеть под ногами. Скорая помощь из райцентра приехала на удивление быстро, и Евгению благополучно увезли в роддом. Через семь долгих, изнурительных часов на свет появился чудесный мальчик — маленький, сморщенный, с пухлыми губками и глазами цвета грозового неба, такими же, как у Михаила. Когда его, чистого и тёплого, положили на грудь измученной, но безмерно счастливой Евгении, весь её мир в одно мгновение сжался до крошечной точки и тут же развернулся в новую, необыкновенную вселенную, наполненную только тихим сопением младенца и бесконечной материнской любовью. Глядя на это крошечное создание, своё дитя, девушка вдруг почувствовала, как вся её недавняя боль, все печали и разочарования улетучились, растворились в этом чистом, безмятежном счастье. И всё же, покормив малыша и уложив его в пластиковую кроватку, она дрожащими руками достала телефон и отправила Михаилу короткое, сухое сообщение: «Ты стал отцом. Сын».
Около полудня следующего дня Евгению навестила бабушка. Вера Николаевна приехала не одна — вместе с ней увязались две соседки, Люся и Валя, главные вестницы всех деревенских новостей и сплетен. Муж Вали как раз поехал в райцентр за продуктами, вот и согласился довезти Веру Николаевну по пути, а женщины, узнав, куда она направляется, напросились сами, горя любопытством. Они принесли с собой целую кучу пакетов с фруктами, пелёнками, распашонками и чепчиками, и всячески хлопотали над Евгенией, наперебой проявляя деятельное участие в её судьбе и здоровье. Однако бабушка поглядывала на них искоса, да и сама Евгения прекрасно видела, что взгляды у этих «заботливых» соседок больше похожи на хищные, любопытствующие, жадно ощупывающие каждый угол палаты.
— Сколько же весит-то ваш богатырь? — с деланным интересом любопытствовала Валя, заглядывая в кроватку.
— Здоровый парень! — прикрикнула на неё Вера Николаевна. — Ты лучше угомонись, не шуми, ребёнок только что заснул.
— Здоровый, конечно. Три килограмма с небольшим, — поддакнула Люся.
— Чего ты, Вера, всё суетишься? — вмешалась Валя. — Не видишь, девушка устала после родов. Ты бы лучше порадовалась за неё, а не делала замечания.
— Молодец, Евгения, настоящая молодец, — причмокнула губами Валя. — Мальчишка — это хорошо, это надёжно, это опора в старости. Только вот тяжело теперь одной-то будет его растить, одной не справиться. А отец-то хоть объявится, или так и бросил вас на произвол судьбы?
Бабушка бросила на соседку такой взгляд, что та поспешно опустила глаза. Но Евгения, собравшись с силами, ответила сама, чётко и твёрдо:
— Объявится, не переживайте, — и улыбнулась той самой своей прежней, тёплой улыбкой.
— А как назвала-то мальца? — снова вмешалась Валя, не в силах сдержать любопытство. — Поглядеть бы на него хоть одним глазком, говорят, на отца похож?
— Пока нельзя, — покачала головой девушка, заслоняя кроватку. — Скоро выпишут, тогда все и увидите, не спешите. А назвала я его Матвеем. Мне сон приснился перед самыми родами, будто по нашей лесной опушке бежит маленький медвежонок, косолапый, смешной, и постепенно становится больше и сильнее. И вот уже огромный, красивый медведь с гривой из солнечных лучей подбегает к высокому старому дубу, к тому самому, где, по легендам наших предков, волшебный источник бил. Вот я и подумала: не просто так мне такой образ во сне явился, это знак. Медведь — хозяин леса, он сильный, могучий, у него нет врагов, его все звери почитают. И мой сын вырастет таким же.
— Ну, назвала, — протянула Люся неодобрительно. — Нет чтобы по-простому, по-нашему, по-деревенски. Иваном бы назвала или Петром.
— Людмила, — строго посмотрела на неё Вера Николаевна, и в голосе её зазвенел металл. — Прекрасное имя, редкое в наше время, и Евгения всё правильно говорит. Для сильного мужчины, для хозяина такое имя самое подходящее.
— Ладно, ладно, не ругайтесь, — примирительно вздохнула Валя. — Теперь главное — вырастить его здоровым да счастливым. Но мы чем можем, тем и поможем, не чужие люди. Завтра выписываться будете, наверное?
— Да, завтра, — кивнула Евгения, поглаживая одеяльце сына.
— На такси поедете или нам Гришку снова попросить? Он быстро довезёт, не переживай, — предложила Валя.
— За нами приедут, — хитро улыбнулась Вера Николаевна. — Не беспокойтесь, я уже всё договорилась. Так что выезжайте, кумушки, по домам. Я хочу с внучкой побыть наедине, да и заночую сегодня здесь, у одной знакомой медсестры в общежитии.
— С Машкой Самойловой, поди, договорилась, — возмутилась Люся. — На её ржавой девятке только молодую мать с младенцем и возить, стыдно людям в глаза смотреть.
— Идите, идите уже, — махнула рукой бабушка, не желая больше спорить. — А хоть бы и с Самойловой. Нормальная у неё машина, не развалюха, да и водит аккуратно, не то что твой Гришка-лихач, Валя. Пока вёз нас сюда, чуть два раза в кювет не улетели. Скажи своему, пусть скорость сбавит, не на гонках.
Вера Николаевна ещё неделю назад тайком позвонила Михаилу в город — номер она раздобыла через Евгению, — и жёстко, по-свойски потребовала, чтобы он немедленно приезжал забирать жену и сына. Михаил, мучимый совестью, уговорил отца составить ему компанию. Борис Сергеевич, к собственному удивлению, согласился без долгих споров.
День выписки выдался на удивление солнечным и по-настоящему сказочным, словно сама природа решила отметить это событие. За ночь все деревья покрылись пушистым, сверкающим на солнце инеем. Снег под ногами весело скрипел и искрился, как дроблёный хрусталь, а морозный, чуть сладковатый воздух приятно щекотал ноздри, заставляя дышать глубже. Евгения, закутанная в огромный пуховый бабушкин платок, бережно вышла из дверей роддома, прижимая к груди свёрток с Матвеем, словно самое дорогое сокровище в мире. Вера Николаевна шла рядом, неся набитую сумку с вещами и поздравлениями.
— Идём, милая, не спеши, — кивнула бабушка в сторону парковки, прищурившись от яркого солнца. — Вон там за нами приехали, ждут уже.
Но ни обычного такси, ни потрёпанной девятки Машки Самойловой Евгения на парковке не увидела. Там, посреди заснеженной площадки, стоял только один автомобиль — большой, тёмный, с затемнёнными стёклами внедорожник, при одном виде которого сердце девушки сначала испуганно сжалось, а потом забилось где-то в горле, затрепыхавшись, как пойманная синичка в берёзовых ветках. Машина моргнула фарами, и тут же из неё, словно из засады, выскочил Михаил. Он был бледен, как снег за окном, глаза его лихорадочно блестели, а на щеках горел нервный румянец. Парень не смотрел по сторонам, не видел ни сверкающего снега, ни любопытных прохожих — он видел только Евгению и крошечный, такой беззащитный свёрток в байковом одеяльце в её руках, и, казалось, весь мир для него сузился до этой картинки. Водительская дверь тоже распахнулась, явив свету высокую, худую фигуру в длинном элегантном пальто цвета воронова крыла. Это был Борис Сергеевич, собственной персоной. С бледным, надменным, будто высеченным из серого гранита лицом, он не торопясь обошёл машину и остановился, изучающе глядя на молодых людей. Взгляд мужчины — тяжёлый, оценивающий, привыкший всё раскладывать по полочкам — скользнул по растерянной Евгении, по её бабушке, что стояла с гордо поднятой головой, по обшарпанному, давно требующему ремонта фасаду провинциального роддома и, наконец, остановился на лице сына, застывшего в нерешительности.
— Садитесь в машину, — сухо, не терпящим возражений тоном бросил Громов-старший. — На улице мороз, ребёнка простудите. Михаил, что ты стоишь как вкопанный, язык проглотил? Помоги уже им, не стой столбом.
Мужчина на миг замер, встретившись взглядом с Верой Николаевной. Евгении даже почудилось, что этот недоступный, гордый и властный человек на секунду растерялся, будто встретил кого-то, с кем ему было не под силу тягаться, чья сила была ему неведома. Он вдруг почувствовал в ней ту самую силу, которой не мог противостоять. Лицо Бориса Сергеевича едва заметно дрогнуло, и на нём проступило какое-то подобие виноватой, смущённой улыбки — той, которую он, наверное, не показывал никому много лет. Бабушка же лишь спокойно улыбнулась в ответ и чуть кивнула, принимая его присутствие как должное, без лишних слов и расспросов.
Михаил наконец стряхнул с себя оцепенение, будто очнулся от тяжёлого сна. Он тут же распахнул заднюю дверь машины, жестом приглашая их садиться, и в следующий миг уже подлетел к Евгении. Он не бросился перед ней на колени, не зарыдал в голос, не стал произносить пафосных речей — он просто посмотрел ей прямо в глаза, и в этом его взгляде отразилась вся буря переживаний последних месяцев, всё, что он выстрадал и переосмыслил. Отчаяние, внутренняя борьба, наконец принятая решимость, тот самый трудный разговор с отцом, который он так долго откладывал, и его маленькая, выстраданная победа.
— Прости меня, — выдохнул Михаил, и голос его дрогнул. — Прости, милая моя, любимая моя Женя. Я… я так виноват перед тобой, словами не передать. Если ты сможешь… если возможно… дай мне шанс всё исправить. Дай нам шанс, нашей семье.
— Потом будете друг другу всё рассказывать, — усмехнулась бабушка, пряча улыбку в воротник пальто. — Не о себе сейчас надо думать, а о Матвее. На улице, между прочим, не май месяц, и не место для выяснения отношений. В машину садитесь, оба.
Борис Сергеевич, до этого стоявший в стороне, галантно, но несколько скованно помог Евгении и Михаилу разместиться на заднем сиденье. Девушка, устраиваясь поудобнее с младенцем на руках, поймала на себе его пристальный взгляд. Мужчина на миг замер, а потом первым опустил глаза, не в силах выдержать взгляда этой тихой, испуганной провинциалки, которая держала на руках его родного внука, о существовании которого он ещё недавно и знать не хотел.
— Поехали домой, — тихо, но твёрдо произнесла Евгения, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что никто не посмел возразить.
Дорога до Журавлиной Слободы прошла в почти полной тишине, которую нарушало лишь мерное, спокойное посапывание маленького Матвея, крепко спавшего в материнских объятиях. Михаил сидел рядом с Евгенией, боясь пошевелиться, и лишь робко, кончиками пальцев придерживал её за руку, словно боясь, что она исчезнет, растворится в воздухе. Борис Сергеевич — прямой, собранный, как статуя, — молча вёл машину, не сводя глаз с дороги, а рядом с ним на пассажирском сиденье расположилась довольная, но немного печальная Вера Николаевна. Она то и дело смотрела в окно, будто проверяя, на месте ли знакомые с детства повороты и берёзки, а иногда бросала украдкой быстрые взгляды на этого грозного, неприступного мужчину, пытаясь разгадать его истинные намерения.
Когда массивный внедорожник Громова въехал в тихую Журавлиную Слободу, он сразу же привлёк к себе внимание всех местных жителей, попавшихся на пути. Подобные дорогие машины здесь были редкостью, настоящей диковинкой. Деревенские оборачивались, останавливались, о чём-то шептались, провожая незваных, но явно не бедных гостей любопытными взглядами до самого дома Веры Николаевны, что стоял на отшибе. Машина остановилась возле калитки, и на крыльце соседнего дома тут же возникли две хорошо знакомые фигуры. На любопытных лицах Вали и Люси, которые, конечно же, не могли пропустить такое событие, застыло неподдельное, почти детское удивление. А когда на улицу, хлопнув дверью, выбрался Борис Сергеевич, их рты синхронно открылись, будто у карпов, выброшенных на берег. Женщины тут же узнали знаменитого режиссёра, чьё лицо постоянно мелькало на телеэкранах, чьи фильмы шли по центральным каналам, а премьеры в столичных кинотеатрах собирали полные залы. «Что здесь делает этот известный и богатый человек, отец того самого парня, который бросил Евгению?» — читался на их лицах немой, но очень красноречивый вопрос.
— А, соседушки дорогие! — крикнула им Вера Николаевна, ничуть не смущаясь и даже с некоторой долей торжества в голосе. — Вот мы и приехали, с выпиской! Знакомьтесь, это Михаил, отец Матвея, Евгениин жених теперь. А это… это Борис Сергеевич Громов, будущий свёкор моей внучки. Я же вам говорила, что нас встретят, а вы не верили, всё языками чесали. Чего рты-то свои поразевали, онемели, что ли? Поздоровались бы хоть, а то стоите, как статуи на городской площади, глазами хлопаете.
Соседки не могли вымолвить ни слова. Их привычный, такой простой и понятный мир, где всё можно было объяснить банальным «нагуляла и бросили», где была только еда да воля, что посудачить о чужой беде, дал глубокую трещину, потому что внезапно выяснилось, что история оказалась куда сложнее и запутаннее, чем они себе представляли. Страшнее в своём молчаливом величии и внезапном смирении этого гордого человека, которого они привыкли видеть только по телевизору, были для них их собственные поспешные выводы. Сплетни, конечно, тут же разлетелись по деревне со скоростью лесного пожара, но до них Евгении уже не было никакого дела. Посудачат недельку и перестанут, найдут новую тему, зато сама она отныне переставала быть жертвой насмешек и злых слухов, и это придавало ей сил.
В доме, как всегда, вкусно пахло свежим хлебом и хвоей — еловые ветки, оставленные в красном углу к рождению ребёнка, источали терпкий, смолистый и невероятно уютный аромат, смешиваясь с запахом пирогов. Бабушка тут же принялась хлопотать по хозяйству, загремела посудой, поставила на плиту большой закопчённый чайник, достала из печи глиняный горшок с томившейся в сметане картошкой и лесными грибами, от которого по всей избе разлился умопомрачительный дух.
— Садитесь, гости дорогие, к столу, — сказала она без тени подобострастия или лести, как равная с равными, как хозяйка дома, встречающая долгожданных гостей. — С дороги надо хорошенько отогреться, а то замёрзли небось. Ты, Женечка, Матвея пока в люльку уложи, там ему тепло и мягко будет, да и сама к нам присоединяйся. Успеешь ещё намиловаться с ним, не отнимай от груди.
Борис Сергеевич осторожно, будто боясь что-то сломать или испортить в этом простом, но таком уютном мире, сел на самый краешек дубовой, отполированной до блеска временем скамьи. Взгляд его скользил по скромной, но дышащей теплом обстановке, по домотканым половикам, по искусным вышивкам на полотенцах, по старинным книгам со сказками и легендами, небрежно разложенным на столе. В его собственном доме, в его мире не было ничего столь бесхитростно настоящего, живого. Здесь же всё дышало самой жизнью, а не просто имиджем или статусом.
— Как мальчика-то назвали? — спросил он негромко, с непривычной робостью обращаясь к Евгении.
— Матвеем, — ответила она, бережно раскрывая край одеяльца, чтобы показать малыша. Матвей, будто почувствовав, что о нём говорят, открыл глазки и внимательно, с недетской серьёзностью уставился на происходящее вокруг, смешно морща нос и размахивая крошечными кулачками.
— Матвей… — повторил Громов, пробуя имя на вкус, и в его глазах что-то дрогнуло, будто треснула многолетняя ледяная корка. — Сильное, хорошее имя. Медвежье, я бы сказал.
— Не медвежье, — поправила Вера Николаевна, расставляя на столе глиняные тарелки с дымящейся едой. — А простое, но крепкое, надёжное. Сила в этом имени не для того, чтобы на троне восседать и указку в руках держать, а для того, чтобы защищать свою семью, свои владения и своих близких. Вырастет мальчик, станет достойным мужчиной, настоящим хозяином, иначе и быть не может, раз уж родился в нашей семье. А цари пусть в царствах своих сидят да барышням из хороших семей указывают, как им жить и за кого замуж выходить.
Борис Сергеевич посмотрел на Веру Николаевну с неподдельным, почти детским интересом, которого за ним никто никогда не замечал. В голосе бабушки было столько искренней теплоты и простоты, что ему стало даже немного не по себе — неловко от того, что он, взрослый и влиятельный человек, чувствует себя нашкодившим мальчишкой перед этой мудрой женщиной. Громов привык, что перед ним либо лебезят, угождая, либо спорят с вызовом, доказывая свою значимость, а потом всё равно что-то выпрашивают — денег, связей, протекции. Здесь же была спокойная констатация фактов, никаких лишних слов и философских сентенций, только житейская, проверенная годами мудрость. Эта женщина обладала знаниями, которые он утратил, но при этом не стремилась выставлять их напоказ и уж тем более не хвалилась ими, не требовала за них благодарности или признания.
На следующее утро, когда они остались вдвоём в горнице, Михаил начал разговор первым. Евгения в это время кормила Матвея в соседней комнате.
— Отец, — сказал Михаил. — Я хочу, чтобы ты знал: я принял окончательное решение. Имей в виду, оно не изменится, что бы ты ни говорил и ни делал. Я остаюсь здесь. И не на пару дней, как ты, наверное, думаешь, а вообще. Насовсем. С Евгенией и сыном. Это наш дом теперь.
— Я так и понял, — сухо, без привычного раздражения отозвался Борис Сергеевич, глядя в окно на заснеженный сад. Он не стал ругаться и повышать голос, хотя Михаил уже морально подготовился к очередному скандалу, к отцовским угрозам и манипуляциям. Кричать в этом доме, в этой атмосфере тихого человеческого достоинства, было просто кощунственно, неправильно, неестественно. Да и, честно говоря, невозможно — воздух здесь не располагал к ссорам, он словно бы сам гасил любые вспышки агрессии.
— Ты отказываешься от всего, что я для тебя сделал, — продолжил Громов-старший, не оборачиваясь. — От карьеры, которую я тебе готовил, от положения в обществе, от связей, от будущего, которое могло быть блестящим…
— От клетки, — тихо, но твёрдо закончил за него Михаил, сделав шаг вперёд. — От золочёной, но очень тесной клетки, папа. Прости, но мы с тобой слишком разные, чтобы жить по одним правилам. Я не гонюсь за славой и богатством, мне это никогда не было нужно, это всегда было нужно тебе. Мне гораздо милее простая, тихая, честная жизнь — жить рядом с любимыми людьми, делать то, что мне действительно по душе, не стремясь перед кем-то выслужиться или кому-то что-то доказать. Я смертельно устал от постоянной бессмысленной гонки, от попыток вечно угождать тебе и маме, соответствовать вашим нелепым стандартам.
Продолжение :