Продолжение. Начало часть 1 здесь, часть 2 здесь
Девушка подошла к столу Альбины, сцепила по-ученически руки перед собой, спросила:
– Вы все-таки не знаете, почему к вам направили?
– Да я, кажется, поняла, – Альбина говорила с домашней какой-то интонацией. – Вы газу много напустили?
Девушка кивнула.
– В этот раз много, – сказала. – Он несколько раз духовку включал. И держал там подолгу. Наверное, много.
– Ну вот, я думаю так, что это ваши соседи на вас заявление написали. В следственный комитет и в прокуратуру. Не хотят на воздух из-за вас взлететь. Покушение на массовое убийство. – Альбина подумала и добавила: – Это не хухры-мухры.
– Да, соседи давно уже ругаются. Скандалят!
– Скандалят? Фу, скандалисты какие противные! Какие вредные!
Девушка опять шумно выдохнула.
– Если бы вы в моем подъезде газу понапустили, – веско сказала Альбина, – мой муж бы вам сразу все ноги повыдергал.
Девушка подумала, села возле Альбининого стола на стул, предназначенный для посетителей, и спросила:
– Может, сходить к ним? Сказать, что Максим больше не будет?
– Да поздно. Заявление уже написано! Тем более, что он все равно – будет.
– Нет! Больше не будет! Это я точно знаю.
Теперь Альбина шумно выдохнула.
– Нет, правда! Он не просто так обещал… Он сказал: «Бусинка! Я не буду давать обещаний. Я боюсь снова их не выполнить. Но я ненавижу Барабайку. И я очень-очень сильно постараюсь больше его к нам не пускать. Я больше не дам ему тебя обидеть».
Альбина какую-то минуту сидела, подперев голову рукой, и смотрела на девушку. Думала. Потом спросила:
– Он зовет вас Бусинкой?
– Да.
За это время Илья Эдуардович вбил все необходимое в протокол осмотра, на две трети уже заполненный Альбиной. Осталась графа «Молочные же_лезы». Он посидел некоторое время в задумчивости. Потом быстро написал: «Грудь шарообразная, упругая, под левой железой, 5мм ниже соска, шрам виде звездочки размерами 5мм на 3 мм». И это все. Это все, что ему позволено написать о великолепнейшем экземпляре голубого морфо.
Девушка поднялась, потом опять села, спросила:
– А вот если… покушение на массовое убийство… за это что может быть? Какой срок?
– Да какой срок… – Альбина задумалась вслух. – Он был судим?
– Нет.
– Ну вот. Не судим. Никто не пострадал...
– Да, никто!
– Ну, тогда в крайнем случае – условный срок. Если вообще осудят.
Просияв, девушка вскочила на ноги.
– Вы мне что-то дадите? Заключение?
– Нет, оно направляется следователю.
– Поняла. Спасибо вам большое! Спасибо!
Альбина царственно кивнула в ответ. Девушка ушла. Тут же в кабинет вдвинулся мужчина с черно-фиолетовой левой половиной лица. «Ждите, вызовем», – строго сказала ему Альбина. «Битой его, что ли?» – успел подумать Лапников.
То был вторник. А в среду разразился скандал. Троица мерзавцев Андрейкин-Аревян-Сысоев наконец-то прокололась в своих тварьских делишках. Никогда не прокалывалась, а тут вот – случилось. Странно это, конечно, ведь уро_ды никогда не ошибались, потому что всегда вели себя осторожно: разворачивали травлю медленно, исподволь, так, чтобы никто из окружающих как можно дольше ничего не заметил. В этот тягостный период жертва мучилась особенно, потому что не знала, как ей действовать: терпеть или идти на гнид войной? Непостижимо, но терзаясь с каждым днем все больше и больше, жертва приходила к странному выводу, что лучше и дальше терзаться, чем что-то предпринимать. Мерзавцы радовались и усиливали нажим. Тогда многие подопытные не выдерживали и срывались. В крик, в обвинения и – само собой! – в оскорбления. Троица снова радовалась. Теперь она веселилась от того, что удалось размотать человека на эмоции – вон как визжит! как поросенок! Всем сразу видно, какой он психический! Несет что попало, обзывается, материться. Бешеный! А кто его вообще-то обижал? Они вообще «ничотакова» не делали, пошутили пару раз неудачно, подумаешь.
Такую истерику Лапников наблюдал у Видановой. Ну и все наблюдали, конечно. И вот все знают про троицу, какие они… все знают! А в неадекватные все равно Виданову записали. Все равно! И отводили от нее в сторону глаза. Поэтому, когда пришел его черед пить цикуту, Лапников твердил себе как мантру: главное – не сорваться. И он не срывался. Но у «сорвавшихся» был бонус – после истерики их больше не трогали, учитывая побежденными. У «несорвавшихся» такой привилегии не было. Не срываясь, они тянули лямку дальше – без времени и без конца. Лапникова выручил масштаб: с ним троица слишком разошлась, в изучение си_ськологии включилась вся судмедэкпертиза, слушала лапниковские лекции, гоготала и вообще слишком горячилась, и Рымаревой пришлось вмешаться.
Никто не знал, как долго и как именно троица издевалась над Сириным. Только в понедельник Станислав Валентинович на работу не вышел – взял больничный. Это никого не удивило: у Сирина мерцательная аритмия, он иногда уходил на бюллетень отдышаться. Только Андрейкин-Аревян-Сысоев знали, из-за чего на самом деле Станислав Валентинович почувствовал себя плохо. Для троицы это снова была своеобразная победа, и они тем же вечером написали с неизвестного номера Сирину сообщение: «Забухал, старче?». Это было вечером, в 19.40. Станислав Валентинович с утра посетил врача, был в аптеке, купил себе прописанные таблетки, в обед лежал-спал, а к вечеру совсем измучился мыслями и решил до прихода жены выпить немного коньяку. До прихода жены, потому что ведь она, когда придет, заругается и не разрешит ничего пить. Он распечатал давно стоявшую в шкафу подарочную бутылку, выпил первую рюмку и вздохнул. Тут сообщение и пришло. Это был миг, когда «песчинка обретает силу пули». Сирин испуганно заоозирался, пытаясь понять, как его мучители его видят, потом хотел как-то действовать, подскочил со стула, опрокинув коньяк. Охнул, побежал за шваброй, но возле ванной странно замедлился и осел на пол в коридоре, прислонясь расслабившимся телом к стене. Минут через пять в квартиру вошла его жена.
Жена Сирина была волевой и решительной женщиной того замечательного типа, который часто компенсаторно прикладывается судьбой к тихим и бесхарактерным мужчинам. Найдя мужа в коридоре в бессознательном состоянии, она тут же организовала спасательную операцию. Скорая быстро доставила их в больницу, и уже через час после происшествия больной лежал под капельницей.
Сидя у кровати обессиленно спящего мужа, Сирина долго думала. Она была в курсе всего происходившего у него на работе. Поэтому взяла дрожащими руками мужнин телефон и поднесла к серому лицу на подушке. Телефон не разблокировался, заперто молчал. Тогда она тихонько позвала: «Стас!» – Станислав Валентинович открыл глаза, и телефон бесшумно ожил. «Ничего, ничего, спи, спи», – прошептала Сирина мужу. Она переписала к себе в телефон номер Рымаревой. Увидела еще и последнее сообщение. И время его получения. Она и так подозревала, что в ее отсутствие что-то еще произошло. Теперь пазл сложился.
В ночи Сирина на такси приехала домой. Аккуратно повесила одежу в шкаф, переоделась в спортивный костюм. Вошла в кухню, вытерла со стола и с пола разлитый коньяк. Собрала выскользнувшие из упаковки и разметавшиеся по столу зерновые хлебцы. Взяла чистый бокал и плеснула в него коньяка из едва початой мужниной бутылки. Немного совсем, чуть-чуть, чтобы стресс снять. Склейка. В два часа ночи она допивала бутылку, танцуя под Анну Асти и исступлённо подпевая шепотом: «Но ночью на кухне она скинет туфли, а в душе её дымят раскалённые угли…». В три часа ночи танцовщица хлопнулась на опустевшую без мужа кровать плашмя (так, споткнувшись, падают на асфальт), и придавила обмякшим телом британскую кошку Кралю. Краля жалко мявкнула, спрыгнула на пол и простучала по ламинату тугими лапами прочь. В воздухе внутри квартиры, над домом и под сереющим небом стало тихо и напряженно, как бывает перед тем, как послышится тревожный, тонко и непонятно свистящий шум полета валькирий.
Уже в обед во вторник враги Рымаревой чокались стаканчиками с кофе, отмечая неожиданно свалившийся на них праздник. Детали смаковались с аппетитом. Обличительная речь, сказанная Сириной в телефон очень твердо и громко (так, что было слышно не только самой Рымаревой, но и ехавшей с ней в машине Насте Агапкиной), за пару часов разошлась на цитаты. Из уст в уста передавали, что Сирина, например, сказала, что Рымарева развела на работе «опричнину» – как точно! Аревяна она назвала «армянским содержанцем» Рымаревой – это было в равной степени и правдиво, и смело. Армянским содержанцем, которого Рымарева «содержит за государственный счет» – лаконичней не скажешь! А «говенное место при морге» все оценили как совсем свежий и нестандартный взгляд на должность начальницы городской судмедэкспертизы, которую Рымарева заслужила двадцатилетием адской работы. Перечислялись также места, куда Сирина написала жалобы и заявления: полиция, минздрав, прокуратура, следственный комитет и «куда еще придумаю». Сирин в этих обстоятельствах всем казался уже умершим, Рымарева – снятой с должности.
– Да не умрет Сирин. У него ж не инфаркт. И Рымарева никуда не денется, Хомич ее отмажет, – сообщила Лапникову свои мысли Альбина. Илья Эдуардович в который раз отметил про себя, что с годами опытные медсестры приобретают проницательность пифий. Эти усталые женщины в белых халатах читают разом и мысли, и будущее. Вот и сейчас Альбина прочитала в Лапникове все его мысли так же быстро, как справку из районной травмы. Поэтому добавила: – И никого из троицы не уволят. Лучшие патологоанатомы! Что она без них делать будет? Кого в комиссии будет назначать?
Все эти дни Илью Эдуардовича не покидало ощущение, что он имеет непосредственное отношение к происходящему. Ну так ведь он и имел. Он имел надежду быть отмщенным. Поэтому испытывал острое чувство сопричастности. Ему даже казалось, что Рымарева как-то странно на него смотрит. Он видел ее и в среду, и в четверг. И словно чувствовал от нее то глухое раздражение, которое испытывает мучитель, глядя спустя время на свою выжившую жертву. Мучитель сердится, что жертва не исчезла, не стерлась, не испарилась вместе со всем с нею связанным, что вот она сидит спокойно, делает заметки в телефоне, моргает глазами и дышит себе беззаботно в пространство. Да, конечно, издевалась над ним не Рымарева, но это она развела «опричнину», это она смотрела сквозь пальцы на развлечения своей любимой троицы, это она допустила все это. Она соучастница. Да – соучастница. Поэтому так на него и смотрит.
Люди ждали, что будет дальше, как Рымарева выкрутится.
В четверг вечером от нее Лапникову на телефон неожиданно пришло сообщение: «Завтра в 11 будь у меня в морге, ты в комиссии». Илья Эдуардович не знал, что думать. Он не работает в морге и не бывает в комиссиях. Неужели троицу уволили? Что происходит вообще?
Утром в пятницу даже Альбина не подсказала, что думать. К одиннадцати Лапников пришел в морг. Когда он переоделся и пришел в секционную, Рымарева сидела в «предбаннике» за столом и смотрела в документы. Возле нее стоял Аревян. «Не уволили», – растерянно подумал Лапников. Увидев его, Рымарева кивнула сначала в знак приветствия, потом –на бумаги, которые держала в руках, сказав: «Хорошая работа, Илья Эдуардович». Он ничего не понял, рассеянно посмотрел в глубь секционной, и, странно, снова испытал чувство острой сопричастности. Автоматически, как будто его вели, прошел к столу. Он старался не смотреть туда, где чернела верхняя часть туловища, но боковым зрением все равно видел этот заскорузлый, словно бы древесно обуглившийся цилиндрический ком, перед которым двумя скрюченными лапками замерли тонкие черные, выдвинутые в защитном жесте руки. Тело, изломанное предсмертной судорогой, лежало на боку и диагонально – от плеча к бедру – делилось на черное и белое. И там, где было белое, он вдруг увидел женскую грудь, похожую на половинку крупного яблока, разглядел розовую помадку соска и пятью миллиметрами ниже – белесый шрамик в виде звездочки размерами пять миллиметров на три.
Больше моих рассказов на Литрес