Спаситель
Дзержинский, Председатель ВЧК, закрыл папку с бумагами, содержащими личное дело Якова Блюмкина, завязал тесёмки на серой картонной обложке и отодвинул в сторону. Последним прочитанным им документом было собственноручно написанное «сынком» объяснение об убийстве графа Мирбаха. Председатель ВЧК сочувственно посмотрел на соратника. Разработчик и ответственный исполнитель успешных операций по избавлению от наследственной монархии, зачистке следов сотрудничества Ленина с немецкой разведкой, устранению опасного немецкого конкурента руководству Российской Коммунистической партии (большевиков) в мировой революции сидел перед ним в самом плачевном состоянии. От «любовника революции», как называл его Троцкий, остался только внутренний стержень, скелет, с которого содрали почти всю кожу и мясо, оставив ровно столько, чтобы было с чего нарасти опять.
– Нет. – Подумал про себя Феликс. – Это я преувеличиваю. Он вполне сможет восстановить свою форму и быть не просто полезен, а разрабатывать и осуществлять такие же невероятные комбинации, которые никто другой не смог бы.
Уже вслух Феликс спросил.
– В этих показаниях всё ясно. Про восстание эсеров, ты знаешь, что заговора не было, просто недопонимание. Мирбаха убили, чтобы изменить отношение к Брестскому миру, некая пропагандистская акция. Это разумно. То, что о работе на Украине не можешь говорить легально. – Феликс усмехнулся. – Слово нашёл какое: «легально». Надо тебя привлечь к подготовке всяких там речей и докладов. Умеешь наговорить всякого и не сказать ничего, а впечатление, что за словами нечто материальное, фактическое. Справишься с этим?
Яков кивнул. Он ещё не знал, что с ним произойдёт. Военный трибунал ещё в Киеве оперативно приговорил его к расстрелу, о чем ему было объявлено в приговоре. Посадили в поезд и привезли в Москву, на Лубянку. Сейчас он в кабинете Дзержинского, который изучил его дело. Феликс явно в хорошем настроении. Яков знал, что Дзержинский не был мучителем, это не в его стиле. Он не стал бы наслаждаться пустой болтовнёй с приговорённым к расстрелу.
– Одного не могу понять. – Сказал Дзержинский, пристально глядя прямо в глаза Блюмкина, чтобы выявить малейшую фальшь в ответе, который был для него критично важен, чтобы решить дальнейшую судьбу специального агента.
– Зачем ты упомянул, что жил в Гатчине? Это игра?
– Это ошибка. Просчёт. Я тоже совершаю промахи. Я только человек.
Это была правда. За время после того, как в поезд ворвались Петлюровцы, Яков получил столько ударов по телу, голове и лицу, что даже осознавая критическую важность показаний в Киевском ВЧК, он допустил несколько слов опасной правды. Все эти недели пока над ним колдовали доктора, собирая человека из недобитых остатков молодого тела, ему чисто подсознательно хотелось хоть немного утешения в воспоминаниях о любви. О любви, которую он бросил, чтобы оказаться в застенках ВЧК, ожидании внезапного выстрела в затылок во время рутинного конвоирования по коридору. Выстрела, который он даже не услышит и не почувствует. Который поставит точку на его предназначении. Он сделал это только из импульса, чтобы вновь пережить добрую радость тепла любви. Яков упомянул о пребывании в Гатчине, где был счастлив в любви, упуская из виду, что Феликс мог истолковать это как угрозу. Что он расскажет всем обо всем, а знал он чудовищно много. И в дальнейшем, если бы он зачеркнул слово «Гатчина» в показаниях, это привлекло бы к нему ещё больше внимания.
– Так прямо и просто человек. Ладно. Судя по твоему состоянию, наверное, действительно, не железный. Как я, например. – Дзержинский пошутил. Это был хороший признак.
– Так. Успокойся. Расстрел мы заменим на амнистию по поводу международного дня всех трудящихся. Должен будешь вместо казни совершить «героические деяния в борьбе с врагами революции». Я уже не помню точную формулировку. Это не важно. Лев Давыдович хочет тебя к себе. Вроде как начальником охраны, но это для вида. Просто другом и собеседником, ему страшно интересны твои приключения. У него комфортно в поезде, есть доктора, подлечишься, наберёшься опыта от старых спецов, потом назначим чем-нибудь командовать, а там и снова на специальные задания. Есть много, что неизвестно нашим мудрецам, а надо бы знать.
– Спасибо, Феликс. За всё. И за Наташу особое. Я ведь её видел в Париже. Сам бы не поверил, но именно она свела с графом Игнатьевым. Без неё ничего бы не смог.
– Будешь её использовать?
– Нет. Я её отпустил. И так настрадалась любимая. Обойдёмся. Я её люблю. Отпустим, ладно?
– Ладно. Сделаем исключение. Хорошо, что напомнил. Что с Игнатьевым?
– Прочёл письмо. По лицу понятно было, что всё понял. Думаю, что он всё рассчитал. Оценил, что прямо от него ничего не потребовали, не угрожали. Я уверен, что, если ничего непредвиденного не произойдёт, то деньги передаст законному правительству, которое признает Франция. Это уже наша забота.
– А вырученные средства?
– На счетах в банках. Все бумаги у Мишки Япончика. – Феликс, чуть не завопил, ты, что с ума спятил?! Вместо этого он слегка поднял правую бровь, что для него было явным признаком сильного удивления и озабоченности.
– Мишка не дурак. Он готов с нами работать. То, что бандит, так вспомни, кто у нас. Сталин, монашек, что-ли? А я? Я знаю Япончика ещё с отрядов против погромщиков. Он мне обещал всё сберечь. Я ему, что его возьмут в ВЧК. У него серьёзный отряд. Пригодится.
– Посмотрим. Ладно. Иди в камеру. Должна пройти бюрократическая процедура, решение ВЦИК. Троцкий должен позвонить всесоюзному старосте, Калинину. Он теперь вместо Свердлова, тому на Украине повезло меньше, чем тебе. Он оправиться от избиения не смог. – Феликс посмотрел на сынка. Добавил, хоть и знал, что лишнее. – Я сейчас решал. Если бы соврал про Гатчину, стал бы крутить… Молодец. Удачи.
Якова впервые за последний месяц отпустил обруч жуткого страха, который сковывал его голову с того самого момента, когда два месяца назад, сидя в вагоне поезда, стоящего на станции Кременчуг, он услышал громкий топот. Кавалерийский отряд, как оказалось позднее Петлюровцев, внезапно появился неизвестно откуда. Он был почти налегке, без всяких ценностей, которые доверил Япончику.
Сойдя в порту Одессы с грузового судна, доставлявшего припасы для французского оккупационного корпуса, Яков направился на Молдаванку в поисках Мишки Япончика, с которым дружил большую половину своей молодой жизни. Глубоко законспирированного и по-королевски охраняемого главу преступного мира Мишку Япончика удалось найти через общих знакомых, владельцев антикварных магазинов, которые занимались скупкой краденного и взятого в результате ограблений. Встреча подельников была радостной и тёплой.
– Помянем Колю Андреева. Помер от сыпного тифа. Он говорил, что у тебя с ним разногласия по поводу покушения на гетмана.
– Не было никаких разногласий. И меня тут не было. Я выполнял особые поручения. Миша, не могу рассказывать. Прости. Действительно не могу. Может, когда в старости, через пятьдесят лет. Они придут и скажут: можешь всё рассказывать. Тогда мы посидим, я тебе всё в подробностях опишу. Сейчас не могу. Честное слово.
– Хоть намекни.
– Я приплыл сегодня из Франции. Был в Париже. Была удивительная любовь. У меня сейчас документы. Банковские счета, паспорта, адреса. Их надо отдать Дзержинскому. Если скажут, что Яков просит отдать железо, то значит, я договорился с Феликсом и на легальном положении. Всё отдай в ВЧК и сотрудничай. Если сам захочешь, само собой. Но портфель отдай.
– То-то смотрю, франтом вырядился. Костюмчик из Парижа?
– Да, это моя любовь выбрала. Я оставил её. Я не понимаю, почему, правда. Была такая сила, которой я должен был подчиняться. Странное чувство. Нужно испытать на себе, чтобы понять, что это такое. – Япончик с удивлением посмотрел на Якова. У того на глазах навернулись слёзы, было видно, что перехватило горло от сдерживаемых всхлипываний. – Любовь… – Подумал Япончик, не зная завидовать или сочувствовать.
– Кстати, я привёз партию товаров из Марселя. Всякую мелочовку для вида. Вино, табак, бижутерию, игральные карты. Реализуешь?
– Не вопрос. Выручку куда?
– Не важно. Сам распорядись. Будет случай, попрошу по дружбе. Сделай ещё вот что. Мне надо, чтобы обо мне ходили слухи, что я был тут этой зимой. Что занимался всякой революцией. Ничего конкретного не надо. Просто, что видели то тут, то там. Сделаешь и мы в расчёте. И ещё нужны документы на поездку в Москву.
Мишка достал из ящика комода пачку паспортов и других удостоверений личности, которые забирал при ограблениях ресторанов и уличных гоп-стопов.
– Выбирай. Договорились.
В вагон пассажирского поезда, остановившегося около станции Кременчуг, вошли бойцы, одетые в форму, которую Яков ещё не видел.
Петлюровцы, безнадёжно с чувством смертельного отчаяния, прошептал сосед по скамье, одетый в характерную одежду ортодоксального иудея. Перекрыв оба выхода, вооружённые люди небрежно наставили короткие, кавалерийские винтовки на пассажиров.
– Все на улицу.
Яков вместе с другими вышел из вагона. Там выходящих разделяли на тех, кому указали двигаться в сторону здания вокзала и большинство, на которых бойцы не обращали особого внимания. Оглянувшись, Яков, которого вместе с соседом выделили из остальных пассажиров, увидел, что остальные бывшие его попутчики снова полезли в вагон. Маленькими группами, зал ожидания вокзала заполнялся задержанными на улицах, рынке, так же как и Яков выведенными из поезда или из постоялых домов. В основном тут были люди, одетые более или менее на городской манер, не похожие на украинцев, работающих на земле.
Через пару часов, когда в залу уже набилось человек полста, появился щеголеватый командир отряда. Петлюровцев? Наверное, да. Единственно, что это вполне могла быть самостоятельная банда, не признававшая вообще никакой власти. Раздалась команда.
– Евреи на выход. Быстро.
Почти все из задержанных поднялись и направились в сторону железнодорожных путей. Яков Блюмкин хорошо представлял себе, что будет дальше с теми, кто безоговорочно подчинился приказу. Он остался сидеть в зале с ещё несколькими другими, которые, как и он не носили кипу и вообще не сразу могли быть признаны людьми иудейской веры. Яков не верил вообще ни во что. Крестик он тоже не носил пока на прошлой неделе Таша надела на него золотой, что он уже выбросил из памяти как побочный эпизод их любви. Раздались выстрелы, криков практически не было слышно.
Командир отряда опять скомандовал.
– Встать. В один ряд стройся!
Молодой, высокий парень, с характерной высокой шапкой из чёрного овчинного меха медленно, глядя в глаза каждого оставшегося в зале ожидания, продвигался вдоль шеренги. Левой рукой он держал нагайку, которой слегка хлестал, скорее, чуть касался галифе своих красных шаровар, широко надувающихся над узкими блестящими кавалерийскими сапогами с позолоченными шпорами на каблуках. Поравнявшись с Яковом Блюмкиным, он внезапно, без замаха ударил его по рту кастетом, который он, загнув кисть руки, держал таким образом, что тот был совершенно не заметен со стороны. Яков был не готов к удару без предупреждения. Он не смог уклониться ни на миллиметр, приняв сталь кастета передними зубами.
Сначала он почувствовал посторонние твёрдые предметы во рту, потом солёную жидкость, а после проявилась боль. Ещё не осознав, что случилось, он согнулся пополам, получив второй удар кастетом точно в солнечное сплетение. Ещё один удар по затылку уронил его на пол. Были ещё удары ногами по туловищу, ногам и голове. Оставаясь в сознании, Яков услышал приказ.
– Этого еврея убить, а костюм принести мне. И без дыр.
Двое бойцов подхватили Якова подмышки, и повели к выходу на перрон перед железнодорожными путями.
– Раздевайся.
Яков был в состоянии стоя снять с себя пиджак. Чтобы спустить брюки, ему потребовалось сесть на камни перрона.
– Петро, подивись, какое у него исподнее! Шерстяное! Тёплые кальсоны! Испортим ведь пулями. Жаль!
– И то дело! Сымай всё! Шевелись! Кожу сниму. Давай шустрее!
Яков подчинился. Он стянул с себя верх нижнего белья, а потом и узкие шаровары. Он даже и не думал стесняться. Репутация перед лицом смерти это оксюморон. Он понимал, что теперь его не защищает дорогая одежда. Эти бойцы в честь чего-то идеологического, а на самом деле не более чем бандиты, хотели иметь для себя хорошие вещи. В этом заключалась суть их веры. Увидел, прицелился и отнял. Далее должна быть встреча с пулей из обрезанного кавалерийского карабина.
– Слухай, а ведь он необрезанный! Это то же не еврей!
– Брешешь.
– Сам посмотри, коли не веришь!
– И то! Смотри-ка у него и крестик есть! Батька сказал убить еврея. А это не еврей.
– Про костюм он не говорил, что должен быть с еврея! Костюм надо принести.
– Про исподнее тоже не говорил.
– Значит, решим сами. Я беру подштанники, а ты верх. Демократически. Голосуем. Я, за.
– Единогласно. Но я возьму и крест. Я его первый увидел.
– Подавись.
Разрешив к общему удовлетворению сложную задачу, как правильно интерпретировать приказ начальника, оба бойца потеряли всякий интерес к голому Якову Блюмкину, оставив его коченеть на лёгком морозе. Самостоятельно передвигаться после побоев Яков почти не мог. Было по-весеннему холодно и совершенно непонятно, куда ползти, чтобы не нарваться на более решительных бойцов, которые могут исключительно из милосердия, пристрелить его на месте, чтобы не мучился, замерзая на морозе. Но могли и пожалеть патрон. Ситуация была безвыигрышной.
Внезапно на станции и вокруг началось суматошное движение. Прибывал бронепоезд красных, имеющий задание сбор всего продовольствия, которое было можно найти и конфисковать по пути движения. Отряд петлюровской конницы в бой вступать не стал и без лишней гордости ускакал на запад. Из вагонов бронепоезда высыпала сотня красноармейцев, которые организованно, отработанным при занятии других городков методом, первым делом обезопасили пространство вокруг бронепоезда. Поезд одновременно был грузовым составом для транспортировки конфискованного зерна.
Перейти в Начало романа. На следующий или предыдущий отрывок.
Приобрести полный текст романа «Закулиса» в бумажной или электронной формах можно в Blurb и онлайн магазине Ozon.
Авторская версия романа на английском языке “Backstage” доступна на Amazon