Трое мужчин лежали в темноте и молча думали об одном и том же: как избавиться от четвёртого. Не выгнать. Не отсадить. Избавиться. Выбросить тело за борт, в ледяную черноту Тихого океана, и никогда об этом не говорить.
Единственное, что отделяло их от решения, не мораль, не закон, не страх наказания. Просто никто не решился сделать это первым.
Имя того четвёртого никто никогда не назвал. Ни в интервью, ни в книгах, ни в полицейских протоколах. Он остался безымянным, то ли из остатков мужской солидарности, то ли потому, что назвать его означало бы признать вслух: да, мы об этом думали, и думали всерьёз. Так и осталось висеть в воздухе: кто-то среди четверых выживших с яхты «Rose-Noëlle» был человек, которого его товарищи по несчастью рассматривали как лишний вес. Буквально.
А ведь четырьмя месяцами раньше они даже не были знакомы.
Объявление на доске
В мае 1989 года в одном из хостелов в Пиктоне, на северной оконечности Южного острова Новой Зеландии, к пробковой доске была приколота бумажка. Текст простой: ищу двоих в команду, идём на Тонгу, зимний рейс, обратно через три недели. Подпись — Джон. Телефон.
Так в истории появились Рик Хелригель и Джим Налепка. Рику был 31 год. Джиму — 38. Опыта дальних плаваний у них не было ни у того, ни у другого. Им просто подвернулся шанс, и они решили: почему нет? Они позвонили. Им сказали приходить.
Четвёртого, Фила Хофмана, выбрала случайность ещё более тривиальная. Его собственная небольшая яхта была пришвартована в гавани Пиктона прямо за кормой «Rose-Noëlle». Двое соседей по причалу разговорились. Филу был 41 год, у него было пятеро детей, а тремя годами ранее он перенёс операцию на сердце — тройное шунтирование. Жена Карен говорила, что Фил был не из тех людей, для кого стакан просто наполовину полон. Ему хотелось, чтобы жизнь переливалась через край. После шунтирования эта жажда переливаться никуда не делась. Когда сосед обмолвился, что собирается на Тонгу и не помешал бы лишний матрос, Фил согласился, не отходя от причала.
Капитану, тому самому Джону, было 48 лет. Джон Гленни. Человек, который построил «Rose-Noëlle» своими руками из современных материалов, по передовым на тот момент технологиям. Тримаран длиной 12,6 метров, лёгкий, быстрый, способный уверенно бороздить просторы океана. Назвал он его в честь бывшей подруги. Бывшие подруги, в отличие от лодок, обычно не возвращаются, но Джон любил красивые жесты.
Он много лет ходил по южным морям в одиночку и был из тех людей, чей опыт постепенно превращается в негромкое высокомерие. Он не хвастался. Просто он давно привык быть в море самым правым человеком из присутствующих. Это привычка, которая меняет осанку.
1 июня 1989 года «Rose-Noëlle» отдала швартовы и взяла курс на север, к Тонге. Четверо чужих друг другу людей на одной палубе. Запас провизии на три недели. Бортовой журнал, в котором Джон в первый день сделал аккуратную запись.
Через двое суток никто из этих четверых уже не верил, что вернётся домой.
Узел, которого никто не видел
Полтора дня всё шло так, как и должно идти. Ветер ровный, океан в меру злой, тримаран послушно резал волну. Джон распределил вахты, экипаж переговаривался без особой теплоты, но и без раздражения. Незнакомые мужчины присматривались друг к другу так, как присматриваются попутчики в купе: вежливо и без обязательств.
К концу второго дня ветер пошёл с севера, и пошёл всерьёз. К вечеру он окреп, потом ещё, потом ещё. К ночи у штурвала уже нельзя было оставаться в одиночку дольше получаса: руки немели, тело сводило от напряжения, парус рвало в клочья ветром, который сначала называли крепким, потом штормовым.
Джон принял решение убрать паруса, поставить парашютный плавучий якорь и переждать. Такое устройство, похожее на подводный парашют, которое удерживает судно носом к волне и позволяет пережидать шторм без хода.
Промокшие, измотанные, с гудящими руками, четверо мужчин спустились в каюту. Снаружи ветер доходил до 110 километров в час. Внутри было относительно сухо и относительно тихо. Они уснули. Спали все четверо.
Где-то в эти ночные часы плавучий якорь подвёл. Канат запутался то ли о собственный карабин, то ли о какую-то деталь корпуса, никто потом так и не разобрался. Якорь перестал держать лодку носом к волне. И «Rose-Noëlle», очень медленно, очень незаметно, начала разворачиваться боком.
Никто этого не почувствовал. В каюте тримарана движение было слишком плавным, чтобы разбудить уставших людей.
Иногда катастрофа подбирается очень медленно, и достаточно узла на верёвке, которого никто не видит.
Шесть утра
Около шести утра 4 июня в темноте каюты раздался звук, которого никогда раньше никто из них не слышал. Сначала это был гул — далёкий, низкий, вибрирующий где-то на грани слышимости. Потом он стал ближе и громче. Гул нарастал в течение нескольких секунд, и за эти секунды каждый из четверых успел проснуться.
Звук продолжал расти. Когда он достиг своего пика, тримаран уже стоял почти вертикально: нос задран в небо, корма уходит в воду. Доли секунды яхта висела в этом положении, и казалось, что океан её держит. Раздумывает.
Потом всё перевернулось.
Волна была около восемнадцати метров. Она подняла «Rose-Noëlle», подержала и опрокинула одним движением. Внутри каюты на несколько мгновений не существовало понятий «верх» и «низ». Незакреплённые вещи — карты, посуда, инструмент, личные сумки — летели сразу во всех направлениях. Вода ворвалась через разбитые иллюминаторы. Стало совершенно темно.
Когда движение прекратилось, четверо мужчин обнаружили, что лежат на потолке. Точнее, на том, что мгновение назад было потолком. Теперь это был пол. А пол стал потолком. Окружающее пространство было до половины заполнено ледяной водой Тихого океана в начале южной зимы.
Из темноты послышался первый голос. Потом второй. Потом третий и четвёртый. Перекличка в воде, в крови, в обломках. Все живы. Никто серьезно не ранен. Это уже было больше, чем они имели право ожидать.
Тримаран не утонул. Конструкция Джона выдержала, по крайней мере, в этом он не ошибся. В перевёрнутой каюте оставался воздушный карман, и этот карман был всем, что у них было.
Маяк
Первое, что они сделали, — нашли тот самый дальний угол кормовой каюты под кокпитом, где воздух держался лучше всего. Туда, в тесноту, едва способную вместить одного человека, они затащили всё, что могли отыскать: матрасы, вынутые ящики, отломанные панели, обломки мебели. Из этого они построили нелепую пирамиду, на вершине которой оказался один сухой матрас размером с двуспальную кровать. Четверо взрослых мужчин.
Потом прорубили в корпусе дыру — небольшой лаз наружу, к воздуху и свету. Сделали это ножами и тем, что нашли под рукой. Когда лаз был готов, Джон повернулся к остальным и сказал то единственное, что в тот момент ещё имело смысл сказать.
Он включил аварийный радиомаяк. Помощь придёт. Это вопрос часов, может, дней. Они забрались на матрас, прижались друг к другу, чтобы согреться, и стали ждать.
Восемь дней маяк передавал в эфир их координаты. Восемь дней он добросовестно делал то, ради чего был придуман. Восемь дней он кричал в океан: мы здесь, мы здесь, мы здесь.
Никто не пришел.
Они дрейфовали примерно в 220 километрах к востоку от новозеландского побережья, в той части Тихого океана, которую моряки называют морской пустыней. Торговые суда здесь не ходят. Рыбаки сюда не суются. Самолёты пролетают редко, а те, что пролетают, слушают другие частоты.
На девятый день маяк замолчал. У него не было лампочки, которая загорелась бы и сообщила хозяевам, что батарея села. И четверо мужчин ещё несколько дней лежали на своём матрасе и ждали спасения, которого уже не существовало даже в теории.
Понимание пришло к ним по очереди, в разные дни, и каждый держал его при себе сколько мог. Никто не идёт. Никто никогда и не шёл.
Половина печенья
С того дня, как стало понятно, что «Rose-Noëlle» дрейфует одна, началась настоящая история. До этого было крушение. Теперь начиналась жизнь. Очень странная, очень тесная, очень злая жизнь четверых мужчин, которые до сих пор друг друга не знали.
Джон взял на себя самую тяжёлую работу. Он раз за разом нырял в затопленные отсеки бывшей каюты, теперь это были подводные пещеры с плавающими в них вещами, и наощупь, в темноте, искал то, что могло их прокормить. Он вытащил яблоки. Размокшие коробки с хлопьями. Маленькую газовую горелку. Барбекю. Несколько банок с лимонадом.
С пресной водой получилось хуже. На борту «Rose-Noëlle» было 140 литров — целое богатство, которого должно было хватить на месяцы при жёстком ограничении и распределении. Они и берегли воду с самого первого дня, добросовестно и аккуратно, по нескольку глотков в день. Но после опрокидывания почти весь этот запас оказался потерян. Вода ушла из баков через выводы и вентиляцию, когда судно перевернулось вверх дном. К тому моменту, как заметили, спасать уже было нечего.
Главный ресурс ушёл от них так же, как ушёл их шанс на спасение.
Долгое время они держались на газировке. Маленькими глотками. Растягивали один глоток на полдня. На сороковой день пошёл дождь. Джон к этому моменту собрал из обрезков пластиковой трубы примитивный жёлоб для сбора воды — жалкая конструкция, державшаяся на честном слове. Дождь наполнил их посуду быстрее, чем они верили своим глазам. В то утро они заварили чай.
Гораздо труднее поддавалось распределению другое.
Матрас. Четверо мужчин. Невозможно повернуться, не сдвинув или не тронув соседа. Невозможно вытянуть ноги. Невозможно остаться одному ни на минуту, ни на час, ни на сутки. Невозможно даже заплакать так, чтобы трое других этого не услышали.
Они начали ругаться очень быстро. Сначала из-за места на матрасе: кто ближе к стенке, кто к лазу, у кого больше пространства. Потом из-за того, кому сидеть рядом с дырой в корпусе, через которую днём пробивался свет: это было самое богатое место на лодке, потому что там был свет. Потом из-за половины печенья. Половина печенья. Каждое слово в этом словосочетании весило как удар, потому что за ним стояли голод, страх, унижение и бессилие взрослых людей, превращённых обстоятельствами в детей, дерущихся за крошку.
И где-то в этих неделях родилась мысль, с которой начинается этот рассказ. Один из четверых стал обузой для остальных. Что именно он делал или не делал, нигде не уточняется. Может быть, мало работал. Может быть, слишком много жаловался. Может быть, ел больше своей доли. Может быть, просто оказался не тем человеком, который нужен в каюте размером со шкаф. Трое других стали обсуждать, не выбросить ли его за борт.
Они не сделали этого. Они даже не приблизились к решению, но то, что мысль была сформулирована и произнесена вслух взрослыми людьми в темноте их общего ада, говорит о четырёх месяцах на «Rose-Noëlle» больше, чем любое описание шторма.
И теперь представьте: вы — этот четвёртый. Вы лежите между ними. Вы это слышали.
Риф из собственной лодки
Со временем океан начал делать с лодкой то, что он делает со всем, что задерживается в нём надолго. Перевёрнутый корпус «Rose-Noëlle» постепенно обрастал. Сначала появились первые ракушки — мелкие, едва заметные. Потом моллюски. Потом мелкая рыбья, которая прибивается к любой неподвижной твёрдой поверхности в открытом океане. Потом, привлечённые мелочью, к лодке стали подходить более крупные рыбы.
Их собственная лодка постепенно превращалась в плавучий риф. И этот риф начал их кормить.
Они научились гарпунить рыбу прямо со скользкого днища тримарана. Это была опасная работа: один неверный шаг мог привести к падению в океан, а из океана на перевёрнутую лодку залезть труднее, чем кажется. Но улов был. И теперь та маленькая газовая горелка, которую Джон вытащил из затопленного отсека ещё в первые дни, наконец-то пригодилась. К третьему месяцу четверо мужчин на перевёрнутой яхте посреди Тихого океана ели свежую рыбу-гриль и шутили, что питаются лучше, чем их семьи дома.
Это не было победой. Это не было освобождением. Но это было что-то новое: они перестали умирать и начали жить. Очень странной жизнью, по очень странному расписанию: рыбалка, готовка, шторм, сон, рыбалка снова. Дни шли друг за другом, теряя номера.
Джон вёл бортовой журнал. В первые недели его записи были подробными и аккуратными. К 116 дню записи сжались до нескольких строк. В одной из последних он почти устало спросил:
«Сегодня уже сто шестнадцатый день. Достаточно? Можно мне домой?»
Он не знал, что писал это в последние дни их плавания.
Они дрейфовали в широте, которую моряки называют Ревущими сороковыми. По всем расчётам, ветер должен был тащить «Rose-Noëlle» через весь Тихий океан на восток, к берегам Чили, до которых они не дожили бы. Но ветер переменился. И вместо Южной Америки повёл перевёрнутый тримаран обратно к Новой Зеландии.
Об этом на борту никто не знал. Они продолжали лежать на своём матрасе и ждать конца.
Берег, на котором им не поверили
30 сентября 1989 года, на 118 день, на горизонте появилась земля.
Сначала была тонкая полоска на горизонте, в которую никто из четверых не позволял себе поверить. Потом эта полоска стала ближе. Потом обрела очертания. Это был остров Грейт-Барриер, примерно в девяноста километрах к северо-востоку от Окленда.
Море не позволило им подойти к берегу спокойно. Трёхметровые волны раздробили остатки тримарана о камни, обломки понесло в разные стороны, и четверо мужчин, четыре месяца просидевшие на одном матрасе, оказались в воде каждый сам по себе. Всех четверых вынесло на сушу.
Первую ночь они провели в кустах у берега, потому что не понимали, где они и есть ли вокруг люди. На следующий день вышли к пустому дому. Взломали его. То, что они сделали внутри, заслуживает того, чтобы быть перечисленным по пунктам: помылись, побрились, постриглись, переоделись в чужую сухую одежду, приготовили еду, поели и впервые за 118 дней заснули по отдельности.
Утром они дошли до соседнего дома, у которого был телефон, и позвонили единственному полицейскому острова. Сказали: мы те самые. Мы живы.
История должна была закончиться здесь. Четверо мужчин выжили в открытом океане 118 дней на перевёрнутой яхте, прошли на ней почти 3 тысячи километров и вернулись.
Вместо этого начались допросы.
Им не поверили. Точнее, поверили родственники, друзья, дети. Не поверили журналисты, эксперты, морские чиновники. Дрейф не сходился с течениями. Радиоперехваты, зафиксированные через несколько дней после крушения, указывали на совсем другую точку в океане, не туда, где, по словам экипажа, они опрокинулись. Пошли версии. Может быть, инсценировка. Может быть, запрещенные вещества, и красивая история про шторм нужна как прикрытие. Может быть, они вообще никогда не плавали туда, куда говорят.
Один из вопросов звучал: как четверо мужчин могли три месяца провести в открытом океане без серьёзных пролежней и язв, характерных для дрейфующих? Им предлагали доказать, что их кожа достаточно пострадала. Им предлагали доказать, что они заслужили право на эту историю.
В итоге доказали, но не люди. Доказала сама лодка. Эксперты осмотрели обломки и нашли на корпусе слой морских наростов такой толщины, какой не наращивается за пару недель и не подделывается никакими ухищрениями. Океан выдал им алиби. Официально с них сняли все подозрения. Неофициально кто-то остался при своём мнении до конца жизни.
И ещё одно. После того как вся эта история улеглась, после интервью, после книг, после газетных полос выяснилось, что Рик и Джим больше не хотят видеть Джона. Никогда. И Джон не хочет видеть Рика и Джима. Ничего из того, что они пережили вместе, не превратилось в дружбу. Опыт, который должен был бы сделать их братьями до гроба, оказался слишком тяжёлым, чтобы его можно было нести вместе на сухом берегу.