Денис Давыдов въехал в село Мокровичи под хмурым ноябрьским небом. Ветер гонял по улицам сухие листья, а в воздухе витал запах дыма — то ли от крестьянских печей, то ли от далёких пожарищ, что сопровождали отступление французов. Сердце его сжималось: предстояло принять непростое решение.
Он спешился у старой избы, служившей ему временным штабом, и тут же отдал распоряжения. Голос его звучал твёрдо, хотя в душе бушевала буря:
— Выбрать лучших двух хирургов из пятнадцати лекарей, отбитых нами в Белыничевском гошпитале! Одного — к брату моему, другого — к раненым казакам. Весь караван отправить в Шклов завтра поутру, пятнадцатого числа.
Слуги молча поклонились и поспешили исполнить приказ. Денис проводил их взглядом. Грустно ему было расставаться с страждущим братом своим и отпускать его в край, разоренный и обитаемый поляками, чуждыми сожаления ко всякому, кто носит имя русское!
Мысли его обратились к недавним событиям. Казна его и Храповицкого никогда не превышала двух червонных во всё время их «разбоев» — так шутливо называли они свои партизанские вылазки. Вся добыча делилась между нижними чинами, и лишь благодаря доброте урядника Крючкова, ссудившего ему двадцатью пятью червонными, Денис мог оказать брату денежное пособие.
В тот же день он занялся делами имения. Пан Лепинский, управитель графа Огинского, стоял перед ним бледный и подавленный. Денис строго велел сдать под расписку всё, что было отбито у неприятеля: магазин, гошпиталь, ружья, обоз и пленных. Курьер с рапортом отправился в главную квартиру, находившуюся в Круглом, а сам Давыдов приготовился выступить по данному ему направлению.
***
Тем временем на берегах Березины разворачивались события, которые решали судьбу всей кампании. Денис знал об этом из донесений, но представить себе всю картину было непросто.
Наполеону, в первый раз испытавшему неудачу, угрожала здесь, по-видимому, неизбежная гибель. Обломки некогда грозной его армии быстро следовали к Березине, чрез которую им надлежало переправиться. С разных сторон сюда стремились три русские армии и многие отдельные отряды. Казалось, конечная гибель французов была неминуема. Казалось, Наполеону суждено было здесь либо погибнуть с своей армией, либо попасться в плен.
Но судьбе угодно было ещё раз улыбнуться своему прежнему баловню. Присутствие духа и решительность французского императора возрастали по мере увеличения опасности. С трёх сторон спешили к Березине Чичагов, Витгенштейн, Кутузов и отряды Платова, Ермолова, Милорадовича, Розена и другие.
Денис хмурился, вспоминая сведения о силах сторон. Армия Чичагова, которую Кутузов полагал силою в шестьдесят тысяч человек, заключала в себе лишь тридцать одну тысячу человек, из которых около семи тысяч кавалерии. Она была ослаблена отделением Сакена с двадцатью семью тысячами человек против Шварценберга и неприбытием Эртеля с пятнадцатью тысячами.
«Грустно думать, — размышлял Давыдов, — что в столь тяжкое для России время могли в ней встречаться генералы, столь легко забывающие священные обязанности свои относительно отечества».
Он представлял себе, как Чичагов занимает правый берег Березины, господствующий над левым, и вынужден наблюдать большое пространство по течению реки. Местность близ реки была весьма пересечена и болотиста — не лучшее место для манёвров.
Армия Витгенштейна тоже двигалась к Березине, но медленно и нерешительно. Денис слышал о мужестве этого генерала, но и о его недальновидности. Витгенштейн был обманут французским генералом Legrand, который, ослабленный отделением значительных сил, отступил весьма искусно от Чашников и Череи.
«Если бы Витгенштейн преследовал его деятельно, — думал Давыдов, — Legrand мог бы быть совершенно истреблён или, по крайней мере, значительно ослаблен. Развязка кровавой драмы должна была воспоследовать на берегах Березины!»
***
Вечером, сидя у костра, Денис развернул карту и в который раз изучил расположение войск. Князь Кутузов писал адмиралу Чичагову из Копыса, советуя занять дефилею при Зембине. Главная армия должна была идти чрез Староселье, Цегержин, к местечку Березино — искать продовольствие и упреждать неприятеля.
Однако Кутузов, избегая встречи с Наполеоном и его гвардией, не только не преследовал настойчиво неприятеля, но, оставаясь почти на месте, находился во всё время значительно позади. Предписания его, означенные задними числами, были потому поздно доставляемы адмиралу.
«Наполеон, усиленный войсками Виктора, Удино и остатками отряда Домбровского, подошёл к Березине», — вспоминал Денис последние известия. Чичагов был введён в заблуждение действиями Удино, расположившего свои посты на тридцативёрстном пространстве выше и ниже Борисова, и известиями о приближении австрийцев со стороны Сморгони.
Под прикрытием сорокапушечной батареи, устроенной близ Студенок в узком месте реки, Наполеон благополучно переправился чрез неё. Слабый авангард Чаплица, не будучи в состоянии оказать сопротивления неприятелю, отступил к Стахову. Завязался в лесу кровопролитный, но бесполезный бой. Французская кавалерия яростно атаковала русскую пехоту, причём мужественный князь Щербатов едва не был взят в плен.
Денис поднял голову от карты. В пламени костра плясали тени, а в душе его боролись противоречивые чувства: горечь от упущенных возможностей и гордость за стойкость русских солдат. Он знал, что война ещё не окончена, и впереди ждут новые испытания. Но он был готов к ним — как и тысячи других, кто сражался за родную землю.
Денис Давыдов. Березинская драма
Денис Давыдов сидел у походного стола, склонившись над картой. Свеча трепетала на ветру, бросая неровные тени на изборождённое морщинами лицо. Перед ним лежали донесения, рапорты, обрывки разговоров — всё то, из чего складывалась картина последних дней кампании. Мысли его крутились вокруг событий на Березине, вокруг ошибок и упущенных возможностей.
Он медленно провёл пальцем по карте, прослеживая путь от Борисова к Зембинскому дефиле. В памяти всплывали строки прочитанных донесений: «Вместо ошибочного движения на Игумен, Чичагову надлежало, заняв центральный пункт, выслать вверх и вниз по реке отряды для открытия неприятеля; движение на Игумен ничем не может быть оправдано».
Давыдов вздохнул. Он понимал, что дело было не только в ошибке Чичагова. Всё складывалось против успеха: разобщённость армий, неприязнь между военачальниками, недостаток сведений. Витгенштейн не хотел подчиняться Чичагову, а Кутузов, в свою очередь, ненавидел адмирала за то, что тот обнаружил злоупотребления князя во время его командования молдавской армией.
Мысли Дениса обратились к Минску — городу, овладение которым было делом первостепенной важности. Там находились богатые магазины с запасами, привезёнными из Франции. Если бы Кайсарову удалось испортить гати в Зембинском дефиле, Наполеон оказался бы вынужденным обратиться на Минск. Но глубокие и топкие места, окружающие реку Гайну, никогда не замерзающие даже в самую суровую зиму, не позволили Кайсарову привести это предприятие в исполнение.
«Эх, — подумал Давыдов, — если бы всё сложилось иначе! Какая слава озарила бы нас, русских? Она была бы достоянием одной России, но уже не целой Европы».
Он вспомнил рассказ об отряде Ермолова, который перешёл Днепр близ Дубровны по сожжённому мосту. Полуобгоревшие сваи, доски, перевязанные верёвками, спутанные лошади, перетаскиваемые с величайшим затруднением… Отвага и находчивость русских солдат поражали. Ермолов, прибыв в Лошницы, получил приказание поспешить к Березине. Совершив почти два перехода в одни сутки, он прибыл в Борисов, где представлялся графу Витгенштейну.
Давыдов усмехнулся, вспомнив эпизод с поручиком Окуневым, чьи неуместные аплодисменты прервали рассказ Витгенштейна о выигранных им десяти сражениях. «Это может служить мерилом той дисциплины, которая господствовала в войсках этого генерала», — пронеслось в голове у Дениса.
В памяти всплыли слова генерала Бегичева, сказанные Ермолову: «Мы ведём себя как дети, которых надлежит сечь; мы со штабом здесь, и то гораздо позднее, чем следовало, а армия наша двигается бог знает где, какими‑то линиями». Давыдов кивнул сам себе — метко сказано.
Он вновь обратился к донесениям. Ермолов, явившись к Чичагову, подал ему совет не портить Зембинского дефиле. Аргументы были вескими:
- местность вокруг речки Гайна делала порчу гатей почти невозможной;
- даже если бы удалось испортить некоторые гати, мороз не затруднил бы движения неприятеля;
- армия Чичагова, вдвое слабее, чем полагал Кутузов, не могла в одиночку преградить путь Наполеону;
- Наполеон, обратившись на Минск, поставил бы под угрозу запасы, необходимые русской армии.
«И всё же, — размышлял Давыдов, — если б Витгенштейн был проницательнее, если бы Кутузов обнаружил больше предприимчивости, если бы Чичагов не совершил своего движения на Игумен… Количество пленных могло быть несравненно значительнее. Быть может, берега Березины соделались бы гробницей Наполеоновой армады».
Он представил себе эту картину: французская армия, зажатая между тремя русскими армиями, разгромленная, пленённая. Возможно, сам Наполеон оказался бы в плену. Слава, которая досталась бы России… Но судьба распорядилась иначе.
Давыдов поднялся, подошёл к окну. За окном простирались заснеженные поля, тёмные леса, извилистые дороги — всё то, что стало ареной великих событий. Он вспомнил слова Ермолова о том, что записка, оправдывающая Чичагова, была, вероятно, умышленно затеряна Кутузовым.
«Все в армии и в России порицают Чичагова, обвиняя его одного в чудесном спасении Наполеона, — подумал Денис. — Он, бесспорно, сделал непростительную ошибку, двинувшись на Игумен. Но здесь его оправдывает и предписание Кутузова, и несоразмерность сил, и свойства местности».
Давыдов вернулся к столу, взял перо. Он знал, что история рассудит всех — и победителей, и тех, кто допустил ошибки. Но главное было сделано: Россия очистилась от нашествия, изгнав «новейших ксерксовых полчищ, предводимых величайшим полководцем всех времён».
«Не нам, не нам, а имени твоему!» — прошептал Денис, глядя на мерцающее пламя свечи. Где‑то вдали, за горизонтом, заканчивалась великая эпопея, а впереди ждала новая жизнь — жизнь после войны, жизнь, которую предстояло строить заново.
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae