Часть 1. Я НЕ МОГУ ЕЕ ОБИДЕТЬ
Я поняла это в среду, в семь тридцать утра. Стояла у окна с чашкой кофе, смотрела на дубовые обои с крупными бордовыми цветами и вдруг осознала: я их не выбирала. Я их вообще не хотела. Их выбрала Нина Павловна, моя свекровь. Десять лет назад. И каждое утро с тех пор я просыпаюсь и ненавижу эти стены.
Странно, правда? Ненавидеть стены. Но на самом деле я ненавидела не их. Я ненавидела то, что у меня нет права голоса.
Мы ездили к свекрови каждое воскресенье. Не обсуждая, не голосуя. Это было правилом, как чистка зубов или смена постельного белья. Сергей с утра надевал ту самую рубашку, которую его мама так любит, сын начинал капризничать, потому что знал — впереди четыре часа скуки и слов «не балуйся, бабушка расстроится». А я молча нарезала пирог в дорогу.
За воскресным обедом свекровь садилась напротив меня и смотрела на мою тарелку. Считала куски. Прикидывала, достаточно ли я ем, чтобы выносить ей второго внука. «Кушай, Ирочка, ты худая совсем. Здоровья перед вторым надо набираться». Сергей ел и молчал. Потом Нина Павловна спрашивала про зарплату — сколько я положила на карту, сколько потратила, не купила ли лишнего. Потом проходилась по моей внешности: стрижка не та, цвет волос не тот, платье слишком короткое для женщины в таком возрасте.
Мне было всего лишь тридцать пять.
А потом она говорила про второго. Сначала ласково: «Внученьку бы мне, Ирочка». Потом настойчиво: «Вам не двадцать, пора решаться».
Я пыталась очерчивать границы. Честно. Говорила: «Нина Павловна, спасибо, мы сами решим, когда и сколько детей». Она обиженно замолкала на пять минут, а потом продолжала как ни в чем не бывало.
Я говорила Сергею ночью, когда сын засыпал: «Сереж, давай Новый год встретим дома. Втроем. Без ее оливье и Голубого огонька».
Он смотрел на меня виновато. Мял край одеяла. И говорил одно и то же, как заезженная пластинка:
— Ир, ну это же мама. Я не могу ее обидеть.
А меня, значит, можно. Я пойму.
Долгие годы я убеждала себя, что так у всех. Что такая свекровь — это неизбежность, как налоги или очередь в поликлинике. Что муж хороший, добрый, просто мягкий. Что я сильная, взрослая, справлюсь.
Справлялась. Пятнадцать лет.
Часть 2. НЕУДОБНО
А однажды он вернулся домой с белым пакетом в руках. Я как раз ужин готовила, резала лук к супу. Он открыл пакет, достал темно-синие трусы. Хлопковые. Аккуратно сложенные.
— Мама передала, — сказал он, чуть краснея. — Сказала, мои уже совсем протерлись. Решила помочь.
Я замерла. Смотрела на эти трусы и не могла вымолвить ни слова. Она покупает ему нижнее белье. Она решает, когда ему пора менять трусы.
— Сереж, — спросила я наконец. — Тебе не кажется странным, что твоя мама до сих пор покупает тебе трусы? Нам уже за тридцать.
Он пожал плечами, убирая их обратно:
— Ну и что? Она всегда так делала. С детства. Это просто забота. Ты опять придираешься.
Он отвернулся и ушел в спальню. А я осталась стоять посреди кухни. И вдруг отчетливо поняла: она решает, когда ему менять белье, когда нам заводить ребенка, какие обои клеить в спальню, где отдыхать летом, что есть на Новый год.
Финальный разговор случился в пятницу вечером. Свекровь позвонила, когда я мыла посуду. Даже не поздоровалась как следует:
— Ирочка, я записала тебя к гинекологу на вторник. Хороший врач, я все узнала. Не тяни, дорогая, время уходит.
Я выключила воду. Помолчала. Положила трубку.
Вошла в комнату, где Сергей смотрел телевизор.
— Ты знал? — спросила я. Голос не дрожал. Я сама удивилась.
— Она хотела как лучше, — не поднимая глаз, ответил он.
— Сережа, выбирай. Или я, или она.
Он молчал так долго, что я успела досчитать до ста. Потом вздохнул так, будто я капризный ребенок.
— Ты же взрослый человек, Ир. Ты поймешь. А мама уже старенькая, обидчивая. Неудобно перед ней.
Вот так заканчивается пятнадцать лет. Не криком, не битьем посуды, а тихим, будничным «неудобно».
В субботу утром, пока Сергей спал, я собрала чемодан. Он проснулся, когда я уже стояла в прихожей. Смотрел на чемодан, хлопал глазами и молчал.
— Одумаешься, — сказал наконец. — Куда ты одна с ребенком?
Я не ответила. Просто вышла.
Часть 3. Я ТЕБЯ ПРОСТИЛА
Через два месяца он пришел на мою съемную квартиру. Сел на кухонный табурет, мял в руках шапку. Сказал, что мама переезжает к нему, чтобы помогать по дому. Что ужины теперь ровно в семь, по пятницам борщ, по субботам котлеты. Что он устал. Что он скучает. Что, наверное, был неправ.
Я сидела на полу в зале, гладила кота. Рыжего Ваську, который сам прибился ко мне в первый же день после переезда. Он спал на моем свитере и мурлыкал.
— Сереж, — сказала я тихо. — Я тебя простила. Правда. Но возвращаться не буду.
— Почему? — спросил он. Он правда не понимал.
— Потому что я хочу выбирать обои сама.