Часть 1. ШАНС
Наверное, у каждой женщины есть точка невозврата. Момент, когда ты смотришь на любимого человека и понимаешь: мы больше не в одной лодке. Мы просто тонем рядом.
Утром в субботу я красила губы перед зеркалом в прихожей, когда в двери повернулся ключ. Паша влетел в коридор возбужденный, с морозным румянцем на щеках и пакетом мандаринов.
— Ленка, мама с отцом продают квартиру в Саратове. Переезжают к нам. Представляешь? Отдадут нам все деньги! Мы или ипотеку закроем, или расширимся.
Помада выскользнула из пальцев и тонко звякнула об пол.
Паша говорил еще что-то про выгоду, про то, как это мудро, про «своих людей». Мы женаты пять лет. За эти годы я выучила: если Паша что-то решил, переубедить его нельзя. Особенно если решение кажется ему идеальным.
— Ты спросил меня? — тихо спросила я.
— А что спрашивать? Это же шанс! — он развел руками, будто предлагал мне выигрышный лотерейный билет.
Я промолчала. Но внутри уже похолодело.
Часть 2. ОДНА СЕМЬЯ
Свекор со свекровью приехали через месяц. Грузчики затащили в нашу двушку огромный старый шифоньер, ковер в рулонах, коробки с хрусталем и три ящика рассады. Квартира сжалась до размеров спичечного коробка.
Первые две недели было неловко. Мы ходили на цыпочках, говорили шепотом. Валентина Петровна, моя свекровь, все рвалась помочь мне на кухне.
— Леночка, дай я сама. Ты же котлеты, поди, из магазинного фарша делаешь? — говорила она, заглядывая мне через плечо. — Вот у нас в Саратове...
Паша довольно потирал руки. Он сидел за своим компьютером и не замечал, как мать, вытирая пыль, передвигает мои баночки с кремом на трюмо в спальне. «Так удобнее», — пояснила она. Я молча переставляла обратно. На следующий день они снова оказывались на новом месте.
Конфликт назревал медленно, как грозовая туча.
Война началась не из-за денег. Даже не из-за метража. Она началась из-за соли.
В субботу я решила испечь шарлотку. Достала муку, сахар, яйца. Открыла шкафчик — соли нет.
— Паш, сходи, купи, — попросила я.
Валентина Петровна, поливавшая цветы на подоконнике, обернулась:
— А зачем соль? В сладкое соль не кладут.
— Кладут, — улыбнулась я, стараясь быть вежливой. — Щепотку. Чтобы вкус был ярче.
— Ерунда. Я тридцать лет стряпаю, — она решительно отодвинула меня и высыпала муку в миску. — Смотри, как надо.
Я смотрела. Как она делает все не в той последовательности, как взбивает слишком долго. Шарлотка вышла резиновой. Паша, жуя, похвалил маму: «Вкусно, как в детстве».
В этот момент во мне что-то оборвалось. Я поняла: это не кухня. Это поле боя. И я уже проигрываю.
— Она меня не уважает, — шептала я мужу ночью в спальне.
— Ты придираешься. Мама хочет как лучше.
— Она хозяйничает в моем доме!
— Лена, это теперь общий дом. Мы живем одной семьей.
Он не понимал. Для него семья — это мама, папа и он. А я так, приложение.
Через месяц я перестала выходить на кухню по утрам. Валентина Петровна варила свою кашу, гремела сковородками и обсуждала с мужем новости. Моя кухня стала чужой. Мои полки в ванной заняли их полотенца. Мой диван в гостиной был застелен их пледом.
Деньги от продажи квартиры лежали на счету. Паша говорил, что мы ищем вариант побольше, но я видела, как мать водит его по риелторам, выбирая районы поближе к парку (чтобы ей было удобно гулять) и подальше от моей работы (ей там «шумно»).
Часть 3. ПУСТЬ ЗНАЕТ СВОЕ МЕСТО
Однажды я пришла с работы раньше. В прихожей стояли чужие сапоги. Из кухни доносился голос свекрови:
— ...она же готовить не умеет, Валь. И по дому ничего не делает. Сын мой совсем исхудал. Я уж и салат ему сделаю, и супчик. А эта сидит в своей комнате, обижается.
— Молодая еще, — гудел голос какой-то тети.
— Ничего, — отрезала Валентина Петровна. — Пусть знает свое место.
Я просто впустила людей, которые считают, что я тут временно.
В этот вечер Паша снова начал разговор про квартиру. Он разложил на столе бумаги, чертил схемы, говорил о метраже.
— Слушай, тут такой вариант! Мама нашла. Трешка, район тихий. Остаток ипотеки гасим, еще на машину останется.
Я посмотрела на него. На его увлеченное лицо, на мать, стоящую в дверях с победной улыбкой.
— Паш, а где в этой трешке буду жить я? — спросила я.
— В смысле? — опешил он. — Со мной.
— Нет, — я покачала головой. — Ты уже выбрал, с кем ты будешь жить. Но на этой кухне, с этой расстановкой сил, меня нет. И не будет.
Мы развелись через полгода. Квартиру пришлось продать, так как ипотека была на нас двоих. Деньги поделили. Свекор со свекровью, оставшись без обещанной трешки, смотрели на меня волчьим взглядом.
Я сняла маленькую студию на окраине. Кухня здесь — четыре квадратных метра. Но на плите стоит моя кастрюля. На полке — моя соль. И я сама решаю, класть ее в шарлотку или нет.
Вчера Паша написал: «Может, попробуем еще раз? Мама согласна жить отдельно». Я удалила сообщение.
Он так и не понял. Война была не за метры. Война была за право хозяйки.