Спустя пару дней Леня позвонил в дверь. Эльвира, только что вернувшаяся с долгих съёмок, снявшая наконец неудобные ботильоны и мечтавшая о ванне, вздохнула так, будто её просили выйти в эфир без макияжа.
Он стоял на пороге, широко улыбаясь. В одной руке — пакет из дорогого супермаркета, в другой — слегка помятый букет красных роз.
“Боже, как же все предсказуемо!” – поморщилась Эля, но промолчала.
– Привет, солнышко. Скучал.
Она пропустила его, с насмешкой разглядывая его твидовый пиджак, который он, видимо, считал стильным, но который только подчеркивал его выпирающий живот. Наверняка в бутике, где он купил эту “стильную” вещицу, продавщицы ему напели, что теперь он выглядит на десять лет моложе. “Они тебе соврали!” – Эля чуть не сказала это вслух, но вовремя прикусила язык.
– Я не говорил, что заеду? – он поставил пакет на консоль, откуда он чуть не свалился. К счастью, Эля успела его поймать
– Не говорил, – коротко бросила Эля, плюхаясь в кресло и закидывая ноги на журнальный столик. Её взгляд был усталым и безразличным. Идеальный ракурс для сторис про “Как я устала от людей”.
– Ну, я… я думал, мы могли бы просто пообщаться. Без всей этой суеты и… – он махнул рукой, – Ты знаешь.
– Пообщаться, – повторила она, глядя в потолок. Её пальцы сами потянулись к телефону, лежавшему на подлокотнике. Привычка. Всё — потенциальный контент. – Давай, пообщаемся. Что нового?
– Что нового? – повторил он, оживившись, и принялся разгружать пакет с театральным пафосом. – А новое вот! – он извлек круглую картонную коробку. – Суши с трюфелем. Из того самого места, куда попасть без записи за месяц невозможно. Угадай, как я пробился? – он подмигнул ей, явно ожидая восторга.
Эля увидела на коробке логотип известной доставки. Она покачала головой, но телефон в её руке уже был наготове. Крупный план: его пальцы, откидывающие крышку с напыщенным видом фокусника, и внутри – слегка помятые от тряски роллы.
– И это ещё не всё! – Леня вытащил крошечную баночку чёрной икры. – Настоящая, знаешь ли. Осетровая. Не то, что все едят.
– Прямо целую баночку? – с фальшивым благоговением прошептала Эля, наводя камеру на баночку размером с напёрсток. Идеальный контраст: его гордая подача и ничтожный объём “роскоши”. Хештег #большиеожидания.
– Для особого случая! – подтвердил он, не заметив иронии. – А теперь… момент истины! – Он потянулся за бумажными пакетами и издал жалобный звук. – О, нет… Кажется, я забыл… палочки. И тарелки.
Эля фыркнула. Это был шедевр! Она сняла его растерянное лицо, затем перевела камеру на свои ноги в смешных полосатых носках, затем обратно на суши.
– Не беда, – сказала она, вставая. – У меня есть вилки. И бутылка колы. Делить будем?
Он выглядел оскорбленным, как будто она предложила есть трюфельные суши руками из тазика.
– Я… я сейчас сбегаю в магазин! За углом же…
– Сиди, – остановила она его, махнув рукой. – Вот вилки. Вот икра. Ешь. Рассказывай, чем там новым занимался, пока я была на съемках горбатилась.
Он уселся, неуклюже уколол вилкой ролл, и тот развалился. Рис прилип к картону. Эля снимала это эпичное кулинарное поражение, мысленно придумывая саундтрек – что-то трагикомическое, скрипичное.
– Занимался стратегией, – начал он, прожевывая. Зернышко риса застряло у него в бороздке на подбородке. Эля увеличила масштаб. – Этот Васильев… Я покопался. У него есть слабое место. Он слишком уверен в себе. А такие люди… – Леня многозначительно постучал вилкой по столу, – часто ошибаются.
– Какая глубокая мысль, – сказала Эля, прикрыв глаза. Она снимала сейчас потолок, но звук был важнее. Его голос, полный наигранной значительности, на фоне чавканья. Золото.
– Я, знаешь ли, не просто так в жизни достиг всего, – продолжал он, забыв про еду. – Нужно уметь видеть слабые звенья. Вот, например, Алиса… Её слабое звено – это чувство вины. И отсутствие фантазии. Она никогда не… – он запнулся, ища слово.
– Не ныряла с акулами? – вставила Эля, открыв один глаз.
Он посмотрел на неё с недоумением.
– При чём тут акулы? Она просто скучная. Предсказуемая. Как… как вот эти её медицинские справочники на полке. Всё по алфавиту, никакой романтики.
Эля взглянула на его лицо, на рисинку, которая теперь качалась у него на подбородке в такт речи. Её пальцы потянулись к телефону, чтобы сделать фото, но она остановилась. Лучше пусть это останется в её памяти. Бесценный образ: “историк”, рассуждающий о романтике, с лицом, измазанным соевым соусом и икрой.
– И что ты предлагаешь? Сжечь её справочники? – спросила она, чтобы он продолжал говорить. Пока он говорит, она может просто отдыхать.
– Я предлагаю действовать красиво! – он выпрямился, и рисинка наконец упала ему на пиджак. – Я перееду сюда. если ты не желаешь переехать ко мне. Ненадолго. Нам нужно быть вместе в этот сложный период. Мы покажем солидарность. А она… она останется одна в той квартире, с этими стенами, которые помнят наши ссоры. Пусть варится в собственном соку.
Эля медленно спустила ноги со стола и села прямо.
– Ты хочешь переехать. Ко мне.
– Ну да! Временно. Пока не…
– Лёня, – она перебила его своим самым холодным, деловым голосом. – У меня съемки. У меня график. У меня дома работают стилисты, визажисты, иногда операторы. У меня хромакей в гостиной. И я привыкла к тому, что мой дом – это моя крепость, где я могу ходить в старом халате и с глиняной маской на лице. Ты представляешь себе это?
Он представил. По его лицу было видно, что представил, и картина его не обрадовала.
– Но мы же пара…
– Мы – это “мы”, когда мне это удобно, – чётко сказала она. – А сейчас это неудобно. Ты можешь приходить. Иногда. По договоренности.
Он смотрел на неё, и его лицо выражало такую комичную смесь обиды, растерянности и угасающего задора, что Эля еле сдержала улыбку. Это был тот самый “настоящий” контент, за который платят деньги – неподдельная человеческая глупость.
– Ладно, – наконец сдался он, поникнув. – Как скажешь. Тогда… может, просто посидим? Посмотрим кино?
Она взглянула на часы. Прошло сорок минут. Её лимит исчерпан.
– Знаешь, я смертельно устала, – сказала она, искренне впервые за весь вечер. – И мне завтра в шесть утра на площадку. Давай как-нибудь в другой раз?
Он уходил с обиженным лицом. Эля бросила взгляд на помятый букет, который так и лежал в прихожей… ужасно хотелось бросить эти жалкие цветы ему в спину… она сдержалась. Не сейчас. Всему свое время.
Эля закрыла дверь, прислонилась к ней и выдохнула. Затем подняла телефон, просмотрела отснятое. Ни одного его лица. Только руки, еда, капли соуса на столе, его отражение в тёмном экране телевизора. И этот голос – такой напыщенный и такой пустой.
Она сохранила файлы в папку “Кризис среднего возраста” и отправила Кириллу голосовое:
– Кир, привет. Поймала в кадре гениальную бытовуху. Без лица, только детали. Тема: “Дешевая роскошь”. Можно смонтировать что-то в духе “Романтика на вынос”. Позвони, когда будет время.
Она поставила чайник, глядя на два одиноких ролла на картоне и баночку икры, похожую на лекарство. И вдруг рассмеялась. Не потому что было смешно. А потому что было абсурдно. И этот абсурд был её работой, её хлебом и – да она это признавала – единственной устойчивой реальностью в этом безумном мире.
Ощущение полета и свободы не покидало меня. Я вдруг поняла, что я могу жить совсем по-другому, что мне больше не нужно бесконечно оглядываться на Леню и что по большому счету мне абсолютно все равно, что он будет делать. Это больше не моя ответственность. Пусть он теперь со своей теледивой обсуждает своих студентов, коллег, которые, как кажется Лене, только и ждут, чтобы он оступился… Меня все это не касается.
Вчера он пришел домой и пожаловался на то, что устал.
– Бешеная нагрузка, – вздохнул он, усевшись в кресло, – Просто сил нет никаких. А еще кому-то вдруг пришло в голову, что именно я должен отправиться с первокурсниками летом на Север. Видите ли им нужно познакомиться с истоками! Как тебе, а? Причем здесь я?
– Наверное при том, что ты их преподаватель, – пожала я плечами, – Помнишь, папа тоже с вами, студентами ездил в экспедиции?
– Твоему папе все это нравилось, – буркнул Леня, – В отличии от меня.
– Может, потому что он, в отличии от тебя, занимался своим делом? – съязвила я, – И люди это видели. К нему всю его жизнь приезжали и звонили его бывшие студенты. Он всегда находил время, чтобы выслушать любого… Ему это было интересно? Понимаешь? Ты же, Леня, всю жизнь живешь чужой жизнью, занимаешь чье-то место… притворяешься! И от этого тебе плохо, но… – вздохнула я, – Ты не можешь по-другому!
– Ты говоришь глупости. – проворчал Леня.
– Я говорю правду. – кивнула я, – И ты не настолько глуп, чтобы не понимать это. Впрочем, – улыбнулась я, – Теперь меня все это не касается. У меня своя жизнь и… – я встала с дивана и пошла к двери, – Она, к счастью, будет такой, как я хочу.
Мысль о том, что моя жизнь теперь принадлежит только мне, была такой сладкой и новой, что я почти физически ощущала её вкус – как глоток холодного шампанского. Я как раз размышляла, не сходить ли в кино одной – просто потому что могу, – когда зазвонил телефон.
На экране – “Васильев О.В.”. Я улыбнулась.
– Алло, Олег Витальевич. Какими ветрами?
– Доктор. Всё в порядке? – Его голос, как всегда, был собранным, но звучал даже... тепло?
– Лучше не бывает. Готова к новым подвигам. есть новости?
– Пока нет. Но кое-что сдвинулось с мертвой точки. Поэтому я и звоню. Нужно встретиться, обсудить детали.
– Отлично. Когда вам удобно? Я могу подъехать в офис...
– Нет, – перебил он мягко. – Не в офисе. У меня на сегодня там уже семь клиентов, и мне, честно говоря, хочется сменить декорации. Есть предложение. Вы свободны сегодня вечером?
Я почувствовала, как внутри что-то ёкнуло от неожиданности. И интереса.
– Вполне.
– Тогда встречаемся в семь в Центре современного искусства. На Крымском Валу. Там открылась новая выставка, “Анатомия молодости”. Художники, которые... как бы это сказать... рвут шаблоны в клочья. Думаю, нам обоим после недели юридических крючкотворств не помешает глоток чего-то радикального. И обсудить кое-что можно между делом.
В его голосе звучал вызов.
– Вы знаете, я в современном искусстве не очень сильна, – честно призналась я. – Последний раз, когда я видела инсталляцию из ржавых труб, я подумала, что это просто сантехник не успел закончить ремонт.
Он коротко рассмеялся.
– Вот и отлично. Значит, будут свежие впечатления. Договорились? В семь, в фойе.
– Договорились, – ответила я, и после того, как он сбросил звонок, еще какое-то время сидела со смущенной улыбкой, глядя на телефон. Васильев. На выставке авангарда. Мир определенно перевернулся с ног на голову.
Центр встретил меня просторным, слегка пугающим белым пространством и гулом приглушенных голосов. Я оглядывалась, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Мой мир – это чёткие линии: диагнозы, графики, рентгеновские снимки. Здесь же царил контролируемый хаос.
И среди этого хаоса я сразу увидела его. Олег стоял у огромного полотна, представлявшего собой, на мой взгляд, взрыв на макаронной фабрике – спутанные черные и алые линии, летящие во все стороны. Он был без пиджака, в темных джинсах и простом сером джемпере, и выглядел на удивление... на своем месте. Как будто эта энергия бунта его не пугала, а заряжала.
– Алиса, – он обернулся, и его глаза встретились с моими. – Вы пришли. Я уже начал волноваться, что вы передумали, испугавшись духовного растления.
– Я врач, Олег Витальевич. Ко всякому растлению отношусь как к рабочему процессу, – парировала я, подходя. – Что это у нас тут? Картина “Мигрень”?
– Близко, – он усмехнулся. – Это, если верить описанию, “Вопль системы в момент распада конструктов”. Но ваша версия мне нравится больше. Она честнее. Пойдемте, тут есть кое-что, что, мне кажется, вас зацепит.
Он не стал сразу заводить разговор о деле. Он повёл меня по залам, и это было странно и приятно. Он что-то знал об этих художниках, говорил скупо, но метко: “Вот этот всю жизнь рисовал портреты на заказ, а в сорок пять взбунтовался и начал рисовать пятнами”. Или: “Эта инсталляция – о тишине в большом городе. Видите, тут наушники? Наденьте”.
Я надела. И внутри гигантской трубы из папье-маше, имитирующей улей, зазвучал не городской гул, а... тиканье часов, чьё-то дыхание и далёкий, чистый звук камертона.
– Это... про нас, – неожиданно для себя выдохнула я, снимая наушники. – Про то, как мы ищем тишину и равновесие внутри своего личного хаоса.
Васильев внимательно посмотрел на меня и кивнул.
– Именно. Я знал, вы это почувствуете.
Мы подошли к следующему объекту – старой, разбитой школьной парте, из щелей которой пробивалась ярко-зелёная трава, а вместо учебников на ней лежали обгоревшие книги.
– Ну что, как прогресс? – спросила я наконец, отводя взгляд от парты. – Что сдвинулось с мертвой точки?
– Ах, да, – он словно вернулся из путешествия. – Во-первых, я официально запросил в банках выписки по всем счетам, где Леонид Игоревич был хоть как-то упомянут за последние десять лет. Во-вторых, подал ходатайство о назначении судебной строительно-технической экспертизы квартиры – чтобы оценить реальную рыночную стоимость на момент покупки и ваш вклад в ремонт. Это козырь.
– Отлично, – кивнула я, чувствуя не злорадство, а холодное удовлетворение. Правота была на моей стороне, и он это доказывал. Системно. – А что его адвокаты?
– Пока молчат. Что, впрочем, тревожнее, чем если бы он брызгал слюной. Будьте осторожны. Но не это главное, – он сделал паузу, глядя на инсталляцию с партой. – Главное – я нашел слабое место. Не в законе. В его картине мира. Но об этом чуть позже. А сейчас... – он повернулся ко мне, – скажите честно. Вам не всё это кажется немного... шарлатанством?
Вопрос был неожиданным и от этого искренним.
– Знаете, как врач, я вижу здесь много анатомии, – сказала я, обводя взглядом зал. – Только не тела, а души. Или мозга. Вот эти рваные линии – как энцефалограмма во время панической атаки. А эта монохромная пустота... – я махнула рукой в сторону огромного белого квадрата с единственной чёрной точкой в центре, – это же идеальная метафора депрессии. Всё вокруг белое, пустое, а ты – одна маленькая чёрная точка, застрявшая в центре, и не можешь сдвинуться. Так что нет. Не шарлатанство. Это просто другой язык. Более истеричный, чем рентген.
Олег слушал, не перебивая, и в его глазах загорелся тот самый интерес, который я заметила после прыжка.
– Вы знаете, вы – удивительный человек, Алиса, – тихо сказал он. – Большинство моих клиентов в такой ситуации либо рыдают, либо требуют крови. Вы же... вышли на новый уровень. И находите анатомию души в авангарде.
– Я просто учусь не тратить силы на чужую истерику, – пожала я плечами, но внутри потеплело от его слов. – Леня – это его личная паника. Его картина, где он черный квадрат. А я... – я огляделась и нашла взглядом яркое, массивное полотно, где из хаоса мазков рождалась уверенная, летящая вверх золотая стрела, – я, пожалуй, вот это.
Мы стояли молча несколько секунд, глядя на золотую стрелу. Плечом к плечу в этом странном, шумящем тишиной пространстве.
– Мне нравится эта выставка, – наконец сказала я.
– Мне тоже, – ответил он. И было ясно, что речь не только о картинах. – Идемте, я куплю вам кофе в музейном кафе. А по дороге расскажу, что придумал насчёт “слабого места” вашего… соседа. Для этого даже не нужно нарушать закон. Нужно просто... показать ему зеркало.
Мы пошли, и я чувствовала, как по спине бегут мурашки – уже знакомые, от предвкушения чего-то нового. От свободы. От того, что моя жизнь, наконец, стала по-настоящему моей.
Все части внизу 👇
***
Если вам понравилась история, рекомендую почитать книгу, написанную в похожем стиле и жанре:
"Разведенная дамочка. Прочь с дороги!", Агата Ковальская, Ника Стефан ❤️
Я читала до утра! Всех Ц.
***
Что почитать еще:
***
Все части:
Часть 1 | Часть 2 | Часть 3 | Часть 4 | Часть 5
Часть 6 - продолжение