Даша перезагрузила приложение трижды. Ноль рублей двадцать три копейки — и жёлтая строка последней операции: «Перевод 79 800 руб.». Телефон чуть не выскользнул — пальцы стали мокрыми, и она вытерла их о халат, как будто это могло откатить транзакцию.
Из комнаты доносился треск сухариков. Лёша лежал поперёк дивана, ноги в носках свисали через подлокотник, а на пузе стояла тарелка с «Кириешками». Он даже не обернулся на скрип двери.
— Лёш. — Она протянула ему экран. — Это что?
Он скосил глаза, пожевал сухарик. Спокойно, будто заранее подготовился.
— Оксане перевёл. Ей нужнее.
— Нужнее. Восемьдесят тысяч. Наших.
— Общих, Даш. Карта общая — значит, деньги общие. У неё двое школьников, их в лагерь собирать надо, форму покупать, кроссовки. Артёмке тридцать восьмой размер уже, прикинь.
Даша стояла в дверном проёме и чувствовала, как ребёнок толкается — не в рёбра, а куда-то вниз, тяжело.
— Я год эти деньги собирала. Год, Лёша. С каждой зарплаты по пять-семь тысяч. На кроватку и матрас.
— Ну и купим б/у люльку на Авито, тыщи за три. Нормальная тема, все так делают. А ребёнку вообще первые месяцы без разницы где спать, хоть в коробке от бананов.
Он наконец сел, отряхнул крошки с футболки.
— Даш, не делай трагедию. Сестра вернёт.
— Когда?
— Ну, когда сможет. Что я, расписку у родной сестры брать буду?
Оксана трубку взяла сразу. Не дала даже рта раскрыть.
— О, Даш, спасибо вам с Лёшкой, прям выручили. Я уже путёвки бронирую, пока скидка раннего бронирования не слетела. Анапа, между прочим, двадцать шесть тысяч за одного ребёнка — это ещё по-божески.
— Оксана, мне нужны эти деньги назад.
— Какие деньги? Лёшка сам предложил. Сказал — лежат без дела, забирай.
— Без дела. Я на кроватку ребёнку копила, на ортопедический матрас.
— Ой, ну тебе ещё месяц работать, заработаешь. Подработку какую-нибудь возьмёшь, вязание там, совместные закупки. Народ в интернете горы зарабатывает.
Даша перехватила телефон другой рукой. Поясницу ломило — весь день на ногах, смена в поликлинике была адская, три вызова на дом после обеда.
— У тебя муж работает, — сказала она ровно. — Серёжа на вахте получает больше нас обоих.
— Серёжа на вахте себе на рыбалку копит, это его деньги. А мои дети имеют право на нормальный отдых. У Кристинки иммунитет ни к чёрту, ей врач море прописал. А Артёмка второй год без отпуска. Они что, виноваты, что у вас с Лёшкой ребёнок?
— Оксана, верни деньги.
— Путёвки невозвратные, Даш. Я ж говорю — уже забронировала. Чего ты как маленькая?
Гудки.
Даша набрала свекровь. Не потому что верила в справедливость — а потому что хотела услышать хоть от кого-то в этой семье: да, это неправильно.
Валентина Петровна ответила с третьего гудка.
— Дарья, я в курсе. Лёша звонил.
— И что вы думаете?
— Я думаю, что ты на восьмом месяце и нервы себе трепать не надо. Он перевёл родной сестре, у которой двое детей. Это семья. В советское время дети в ящиках спали — и выросли нормальными людьми. Не выдумывай проблемы на ровном месте.
— Здоровый мужик украл у беременной жены деньги.
— Не нравится мне это слово. Украл. Ты в эту семью вошла — будь добра делиться.
Даша положила трубку, не попрощавшись.
Она сидела на кухне и смотрела на магнит на холодильнике — «Новосибирск, город мостов», Лёша привёз с какой-то командировки. Рядом висел список: «КУПИТЬ ДО РОДОВ». Кроватка с маятником — 28 000. Матрас ортопедический — 12 000. Бельё в кроватку — 4 500. Подушка для кормления — 3 200. Пелёнки, распашонки, чепчики — 8 000. Автолюлька — 15 000. Итого — чуть больше семидесяти. Остальное она хотела оставить на первый месяц — подгузники, смесь на всякий случай, аптечка.
Год. Двенадцать зарплат по тридцать две тысячи. Минус коммуналка, минус еда, минус проезд. Каждый месяц она переводила на эту карту пять-семь тысяч, иногда урезая себя до гречки с морковкой в последнюю неделю. Лёша знал про эту карту. Лёша знал код.
Даша достала из шкафа старую сумку, с которой ещё в медучилище ходила, и расстегнула молнию.
Лёша вернулся из гаража в девять. Шестерёнки какие-то перебирал, весь в мазуте, довольный. Крикнул с порога:
— Даш, макароны есть? Жрать хочу как не в себя!
Тишина.
— Даш?
Он прошёл на кухню. Плита холодная. На столе — ни тарелки, ни записки. Заглянул в ванную, потом в комнату. Открыл шкаф — половина вешалок пустая. С верхней полки исчез серый чемодан на колёсиках, который покупали для поездки в Кемерово к его же матери два года назад.
Набрал Дашу. Длинные гудки. Ещё раз. Абонент недоступен.
Лёша сел на кровать.
Такси ехало сорок минут. Водитель косился в зеркало — молодая, пузатая, с чемоданом, прижатым коленями, руки на животе.
— В Кольцово? — уточнил на развилке.
— Нет. В Мочище. Знаете, где поворот на старые дачи?
— Найдём.
Мама открыла сразу, как будто ждала. Маленькая, сухая, в вязаной кофте не по сезону — апрель, а ночи в пригороде ещё холодные. Посмотрела на чемодан, на живот, на лицо дочери.
— Надолго? — спросила без всяких охов.
— Насовсем, мам.
Нина Сергеевна отступила в сторону, пропуская в узкую прихожую. Сорок квадратных метров, две комнаты — крошечные, но свои. Никакой ипотеки, никаких общих карт, никаких золовок.
— Раскладушку достану, — сказала мама. — А завтра у Егоровны спрошу, она кроватку после внучки продавала, может, не продала ещё.
Даша поставила чемодан у стены и села на табуретку. Снизу тянуло холодом от пола — линолеум старый, тонкий. Мама поставила чайник, не спрашивая ни о чём.
— Я ему ничего не написала, — сказала Даша.
— И не пиши.
— Он будет названивать. И мать его. И Оксана.
— Номер сменишь. Двести рублей в салоне.
Даша достала телефон. Открыла контакты: «Лёша», «Свекровь», «Оксана». Заблокировала по одному. Три нажатия.
Нина Сергеевна принесла чай и села напротив. Двадцать восемь лет на швейной фабрике, пенсия шестнадцать тысяч. Она не спрашивала «что случилось» и не говорила «может, помиритесь». Просто сидела рядом.
— У меня ноль на карте, — сказала Даша. — Совсем ноль. Зарплата двенадцатого.
— До двенадцатого доживём. Картошка есть, крупа есть. Лида с работы мне масло подсолнечное отдала — у неё три бутылки по акции, одну лишнюю забрала. В морозилке курица.
— Мне кроватку надо. И матрас. Через месяц рожать.
— Кроватку найдём. А матрас — у меня десять тысяч отложенных, на зубы берегла. Зубы подождут.
— Мам, нет.
— Дарья. Не спорь.
Даша замолчала.
Она разбирала чемодан в маленькой комнате, где когда-то стояла её девичья кровать, а теперь — мамин шкаф и гладильная доска. Вещей получилось немного: три футболки, двое штанов на резинке, бельё, документы, банка витаминов, обменная карта, зарядка.
Из кармана чемодана выпал список. Тот самый — «КУПИТЬ ДО РОДОВ». Двадцать пять пунктов, аккуратным почерком, с ценами напротив каждого. Она писала его в январе, на шестом месяце, когда казалось, что времени полно. Пересчитывала три раза, лазила по сайтам, сравнивала. Восемьдесят тысяч — это не цифра, это был план, за который она недоедала неделями.
Даша взяла ручку с маминого стола. Перечеркнула «кроватка с маятником — 28 000». Написала рядом: «б/у у Егоровны — ?». Перечеркнула «матрас ортопедический — 12 000». Написала: «мамины деньги — 10 000, взять попроще». Автолюльку вычеркнула совсем — первый месяц никуда ездить не надо.
Получалось тысяч двадцать на самое необходимое. Зарплата двенадцатого — тридцать две. Минус мамина коммуналка, минус еда. Пелёнки, подгузники, аптечка. Сначала — родить. Потом — декретные оформить. Потом — жить.
Телефон вздрогнул: незнакомый номер. Даша не взяла. Через минуту пришло сообщение: «Даш ты где? Ты чего?»
Удалила, не читая.
Второе: «Мать звонит говорит ты трубку не берёшь».
Удалила.
Третье — с номера Оксаны, через чей-то другой телефон: «Лёша в панике, вернись, не глупи. Деньги вернём после лета, честное слово».
После лета. Когда ребёнку уже три месяца. Когда деньги нужны сейчас — на роды, на первые дни, на то, чтобы просто быть готовой.
Даша заблокировала и этот номер.
Мама постучалась и зашла с полотенцем и старым пледом.
— Раскладушку поставила. Матрас жёсткий, но тебе сейчас так и надо, спина спасибо скажет.
— Мам, я завтра в женскую консультацию перезапишусь. Здесь, в Мочищенскую.
— Правильно. Там Наталья Ивановна принимает, нормальная тётка. Я звонить не буду, сама разберёшься.
Даша кивнула. Мама положила полотенце на спинку стула и уже дошла до двери, когда обернулась.
— Даш.
— М?
— Ты правильно сделала.
Это было всё. Никаких «я тебе говорила», никаких нотаций. Одно предложение — и ушла.
Даша легла на раскладушку. Пружины скрипнули, но держали. Она лежала на боку, подложив подушку под живот — так учили на курсах при поликлинике, — и смотрела на стену. Обои с васильками, ещё с двухтысячных.
Она не плакала. Считала. Двенадцатого — зарплата. Подать заявление на декретные можно уже сейчас, придут через десять рабочих дней после оформления больничного. Единовременное пособие при рождении — двадцать четыре с лишним тысячи. Материнский капитал — на руки не дадут, но это потом. Сейчас — апрель, и нужно дотянуть до родов.
Ребёнок затих. Спит, наверное.
Даша перевернула подушку прохладной стороной и закрыла глаза. Завтра — консультация, Егоровна, список. Кроватку купят самую простую, без маятника, без балдахина. Зато спать они с малышом будут в доме, где никто не заберёт последнее.
Она натянула плед до подбородка. За стеной мама гремела посудой — мыла чашки, хотя было уже за полночь. Просто чтобы быть рядом, через стенку.
Даша закрыла глаза.