В пять утра тесто на куличи не поднялось. Марина стояла над кастрюлей, накрытой полотенцем, и смотрела на бледную, ленивую массу, которая за три часа выросла от силы на сантиметр. Дрожжи были свежие, она специально ездила за ними в «Метро» в среду, отстояла сорок минут на кассе — но тесто лежало мёртвое.
Марина сняла полотенце, подвинула кастрюлю ближе к батарее, добавила ложку сахара, перемешала. Села на табуретку и вытянула ноги. До прихода гостей — девять часов. Двенадцать человек. Четыре салата, буженина, заливная рыба, творожная пасха, куличи, яйца — сорок штук она вчера красила луковой шелухой до полуночи, а Дима лежал в спальне и смотрел футбол.
Три дня назад позвонила Валентина Сергеевна.
Не Марине — Диме. Но Дима не взял, был на работе, и свекровь набрала невестку.
— Мариш, Пасха в воскресенье, я всех обзвонила. У вас собираемся. У нас-то ремонт, сама знаешь, Серёжа с Наташей придут, Лена с Костиком, тётя Зина с дядь Валерой, ну и мы с отцом. Ты прикинь по продуктам, если что — я могу яйца привезти.
Обзвонила, всем сказала, позвонила последней — той, кто будет готовить.
Марина тогда ответила «хорошо». Просто «хорошо», без интонации. Положила трубку и полминуты стояла в коридоре, прижав телефон к бедру.
Вечером сказала Диме. Он жевал, смотрел в тарелку.
— Ну мам уже всех позвала, не выгонять же теперь.
— Дим, у нас на Пасху были свои планы. Мы хотели к моей маме съездить.
— Ну съездим на следующей неделе. Какая разница.
Разница была. Мама ждала. Марина обещала ещё на Восьмое марта приехать и не приехала — Валентина Сергеевна тогда тоже что-то устроила, Марина уже не помнила что, но помнила мамин голос в трубке: «Ну ладно, дочь, ну что ж теперь». Мама никогда не обижалась вслух. Просто говорила «ну ладно» — и хотелось провалиться.
В четверг после работы Марина заехала в «Ленту». Буженина, рыба, сливки, творог, сахар, ванилин, разрыхлитель, мука — две пачки, масло сливочное — три пачки, зелень, овощи, сыр, колбасная нарезка, оливки, корнишоны. На кассе чек пробили на восемь тысяч с копейками. В пятницу она докупила ещё — свечи, салфетки, новую скатерть, потому что старую Дима прожёг в прошлом году. Ещё три с половиной. Маринина зарплата — сорок две тысячи, бухгалтер в стоматологической клинике. Почти треть ушла на один праздничный стол, который она не планировала.
Тесто всё-таки поднялось к половине седьмого. Марина разложила его по формам — жестяные банки из-под горошка, она их копила весь год, — и поставила в духовку. Пока куличи пеклись, взялась за буженину. Мясо мариновала с вечера: чеснок, горчица, перец, соль. Уложила в фольгу, отправила на нижнюю полку.
В восемь проснулся Дима. Зашёл на кухню, зевнул.
— О, куличи.
— Дим, мне нужна помощь. Почисти картошку. Двадцать штук.
— Мариш, я в душ и за хлебом сгоняю. Заодно батон нужен?
— Батон не нужен. Нужна картошка почищенная.
— Ну я быстро.
Он вернулся через два часа и семь минут. Марина знала точно, потому что засекла. Хлеб принёс. И ещё зачем-то — упаковку пива для себя и Серёжи. На вопрос, где был, сказал «очередь». В пекарне через дорогу, где не бывает очередей даже тридцать первого декабря.
Картошку Марина почистила сама. И нарезала. И поставила варить. И достала куличи — четыре получились ровные, пятый подгорел с одного бока, она срезала корку ножом и замазала глазурью. Пока глазурь застывала, начала резать салаты. Руки пахли луком, фартук был мокрый, спина ныла. К одиннадцати она вспомнила, что не завтракала. Съела огрызок огурца, который не пошёл в салат, запила водой из-под крана.
В двенадцать Марина начала накрывать стол. Скатерть новая, белая — она её вчера погладила и вспомнила, что у них нет достаточно одинаковых тарелок. Позвонила соседке Тане, одолжила четыре. Салфетки. Приборы. Бокалы — не рюмки, Валентина Сергеевна из рюмок не пьёт, считает их несолидными. Свечи — те самые, красные, по двести рублей штука. Два подсвечника нашла в шкафу, третий заменила блюдцем.
— Красиво, — сказал Дима, проходя мимо стола к дивану.
Это было единственное слово благодарности за весь день.
Первыми пришли Валентина Сергеевна с мужем, Николаем Дмитриевичем. Свекровь вошла, окинула стол взглядом и сразу:
— Марина, а горячее когда? Мы с утра не ели, специально, чтобы у тебя наесться.
Ни «здравствуй», ни «как ты».
Николай Дмитриевич молча пожал Марине руку, сел в угол и включил телевизор. Он всегда включал телевизор. За двенадцать лет Марина слышала от него, может, предложений пятьдесят, из них сорок — про погоду и про то, что раньше колбаса была вкуснее.
Через двадцать минут — Серёжа с Наташей и двумя детьми. Мальчик, Кирилл, девяти лет, и девочка, Полина, пяти. Полина тут же разлила сок на новую скатерть. Наташа сказала: «Ой, Поль, ну что ты». Не вытерла.
Марина вытерла. Молча. Губкой, потом бумажным полотенцем. Пятно осталось — бледное, розовое. Сок был вишнёвый.
Последними приехала Лена с мужем Костей и тётя Зина с дядей Валерой.
Лена — Димина младшая сестра, тридцать один год, маникюр, укладка, платье. Принесла магазинный чизкейк в коробке. Поставила на край стола:
— Это из «Братьев Караваевых», мне девочки на работе посоветовали, говорят, бомба.
Валентина Сергеевна расцвела:
— Леночка, умница, как красиво! Вот, учись, Кирюш, тётя Лена всегда с подарком приходит.
Марина в этот момент несла из кухни блюдо с бужениной. Тяжёлое, горячее — она обернула руки полотенцем, потому что подставка под горячее куда-то делась. Она готовила девять часов. Лена купила чизкейк за шестьсот рублей по дороге. Комплимент получила Лена.
Сели за стол. Валентина Сергеевна перекрестилась, Николай Дмитриевич перекрестился за ней — привычный жест, без паузы. Сказали «Христос Воскресе», стукнулись яйцами. Тётя Зина — громче всех, голос поставленный, тридцать лет в школе преподавала пение.
Марина не села. Стояла в проёме кухни с половником и ждала, когда нужно будет разливать суп. Суп она тоже сварила — Валентина Сергеевна в десять утра позвонила: «Мариш, свари бульон с лапшой, отец без горячего жидкого не может». Марина молча поставила ещё одну кастрюлю.
Первые пятнадцать минут — комплименты. Но не ей.
— Валентина Сергеевна, какие куличи! — Наташа. — У вас в семье рецепт, наверное, фамильный?
Свекровь не поправила. Не сказала: «Это Марина пекла». Улыбнулась:
— Ну, я Марине рецепт давала свой, мамин ещё. Главное — масло не жалеть.
Марина пекла по рецепту из интернета. Свекровь никогда не давала ей никакого рецепта. Но поправлять — значит быть мелочной. Марина промолчала. Разлила бульон. Подала хлеб. Убрала пустую тарелку из-под нарезки. Открыла ещё одну банку корнишонов — первая кончилась за пять минут.
— Марина, тарелки грязные, — бросила Валентина Сергеевна, не повернув головы.
Не «давай помогу убрать». Конкретно — Марина. Тарелки. Грязные. Как будто в доме прислуга, и прислуга отвлеклась.
Марина собрала грязные тарелки. Четыре ходки до кухни и обратно. В коридоре разминулась с Димой — он шёл из туалета, посмотрел на стопку тарелок в её руках:
— Вкусно всё, Мариш.
Сказал и пошёл обратно к столу.
В четыре часа стол выглядел как после битвы. Крошки, пятна, смятые салфетки, огрызки. Дети носились по квартире — Кирилл пытался снять кота со шкафа, Полина рисовала фломастером на обоях в коридоре. Наташа не видела — разговаривала с Леной про отпуск.
Тётя Зина подозвала Марину.
— Мариш, а где у тебя сахар? Мне в чай.
— Сейчас принесу.
— И лимон. Есть лимон?
— Есть.
— И мне ещё кусочек пасхи можно? Творожной. Только тоненький, я слежу за собой.
Тётя Зина засмеялась, и Марина улыбнулась — тётя Зина была единственная, кто сегодня смотрел на неё как на человека, а не как на обслугу.
Она принесла сахар, лимон, нарезала пасху. Вернулась на кухню — и тут Валентина Сергеевна зашла следом. Прикрыла дверь.
— Мариш, я чего хотела сказать. На майские тоже у вас, я уже всем сказала. Только стол попроще можно, не как сегодня, а то ты устаёшь, я же вижу.
Марина держала нож, которым только что резала пасху. Творог налип на лезвие.
— Валентина Сергеевна, мы с Димой не обсуждали.
— А что обсуждать? Первое мая — выходной, все свободны. Серёжа с Наташей тоже за, я уже спросила.
— Мы хотели к моей маме поехать.
— Ну к маме после поедете, мама никуда не денется. А тут все вместе, семья. Ты на мясо не тратись, я курицу привезу, у нас на рынке хорошая.
Она сказала «семья» так, как будто Маринина мама в эту семью не входила.
Марина хотела сказать: «Нет». Но Валентина Сергеевна уже вышла, и из-за двери донеслось:
— Диш, на майские опять у вас, я Марине сказала, она не против.
Марина поставила нож в мойку. Вытерла руки о фартук. Вышла. Улыбалась.
В шесть вечера Лена достала телефон.
— Давайте сфоткаемся! Мам, сядь в центр. Пап, ближе. Серёж, ты тоже. Дим, иди сюда.
Они сгрудились у стола, и Лена выбирала ракурс. Стол в кадре выглядел идеально — куличи с глазурью, крашеные яйца в плетёной корзинке, которую Марина доставала с антресолей и мыла от пыли, свечи, белая скатерть с незаметным в кадре вишнёвым пятном.
— Марин, отойди чуть, а то тень падает, — сказала Лена, не отрываясь от экрана.
Марина отошла. Стояла за Лениной спиной, пока та делала пять снимков, выбирала лучший, накладывала фильтр. Потом Лена начала набирать подпись. Марина видела экран через плечо: «Наша семейная Пасха. Бабушкины куличи, мамины традиции, с любовью за одним столом».
Бабушкины куличи. Мамины традиции. Марина была на ногах тринадцатый час, у неё болело между лопатками так, что при повороте головы тянуло до поясницы, — а на фотографии её не было. Не «не попала в кадр». Её попросили выйти из кадра.
Она вернулась на кухню. Достала форму с остатками заливной рыбы — почти всю съели, значит, получилось — и начала мыть.
К восьми ушла тётя Зина с дядей Валерой. Тётя Зина обняла Марину в прихожей и сказала тихо:
— Спасибо, Мариш. Ты молодец. Я вижу.
Серёжа с Наташей уехали в девять — дети капризничали. За весь день Дима ни разу не подошёл к Марине и не спросил: «Тебе помочь?» Ни разу.
Валентина Сергеевна с Николаем Дмитриевичем уходили последними. Четверть двенадцатого. Свекровь в прихожей надевала плащ и говорила Диме:
— Хорошо посидели. Правда, кулич суховат — Мариш, ты в следующий раз масло не экономь. Я ж говорю — мамин рецепт лучше, но ты не слушаешь.
Говорила благожелательным тоном. Не злилась, не критиковала — делилась мнением. Как человек, которому позволено.
Дима закрыл за родителями дверь, повернулся к Марине.
— Ну, нормально прошло, да?
— Да. Нормально.
— Я спать. Устал чего-то.
Он устал.
На кухне стояли четырнадцать грязных тарелок — четыре соседские, десять своих. Два противня. Три кастрюли. Сковорода с остатками жареной картошки, которую Марина сделала в последний момент, потому что Николай Дмитриевич не ест пюре. Гора бокалов. Салатницы. Блюдо из-под буженины с засохшим жиром. Столешница липкая, плита в брызгах, пол в крошках — Кирилл растоптал кусок кулича и размазал по линолеуму.
Марина включила воду. Горячая еле шла — Дима перед сном принял душ и вылил всё. Пошла тёплая, слабая.
Марина стояла перед раковиной. Вода текла на дно, на жирную тарелку, которая лежала первой. Губка — рядом. Моющее — рядом. Нужно выдавить, намылить, потереть, сполоснуть. Четырнадцать раз. И потом кастрюли. И потом плита. И потом пол.
Она не начала.
Минуту, две. Выключила кран. Вытерла руки о штаны, потому что полотенце было мокрое и пахло луком. Выключила свет на кухне. Прошла в спальню. Дима уже спал, лежал поперёк кровати, одеяло стянул на себя. Марина легла с краю, не раздеваясь. Джинсы и футболка.
Лежала и смотрела в потолок. Не плакала. Тело гудело, как трансформаторная будка.
Утром Марина проснулась в восемь. Обычно в выходной она встаёт в семь — ставит кофе, делает Диме завтрак, разгребает вчерашнее. Сегодня открыла глаза, посмотрела на часы и не встала. У неё был отгул — специально брала на послепраздничный понедельник, думала, будет убираться. Вместо этого лежала.
Дима заворочался в девять. Встал, пошаркал на кухню. Марина слышала, как он открыл холодильник, постоял, закрыл. Открыл снова. Нож стукнул о разделочную доску — режет хлеб. Чайник. Потом тишина.
Не пришёл спросить, почему она не встала.
В десять зазвонил телефон. Марина посмотрела на экран: «Валентина Серг.» Не взяла. Телефон звонил, вибрировал на тумбочке, потом замолк. Через минуту — снова. Марина нажала отбой. Не из злости, не из протеста. Просто поняла, что можно нажать «отбой». Что ничего не произойдёт. Потолок не обвалится, Валентина Сергеевна не умрёт от обиды. Она позвонит Диме, Дима скажет «не знаю, спит, наверное», и жизнь продолжится.
Из кухни крикнул Дима:
— Мариш, мать звонит, возьми!
— Не могу.
Не «не хочу» — «не могу».
— Ну я тогда сам.
Марина слышала обрывки. «Да, нормально всё... спит ещё... ну да, устала наверное... ага, кулич да, хороший... ну ладно, мам...»
Он повесил трубку. Пришёл в спальню.
— Мать куличи хвалит. Говорит, Серёже тоже понравились. И ещё она по майским меню прикидывает, говорит, можно попроще — шашлык и салат.
Марина лежала на спине.
— Ты чего? — спросил Дима. Не встревоженно. Удивлённо. Как будто что-то пошло не так, а он не может понять что.
— Ничего. Устала.
— Ну отдохни.
Он сказал это так, как будто давал разрешение.
Ушёл. Включил телевизор в зале.
Марина встала в одиннадцать. Зашла на кухню. Гора посуды стояла там же. Дима к ней не притронулся — свою тарелку и чашку поставил сверху, как вишенку на торт.
Марина включила чайник. Достала кофе — растворимый, свой, дешёвый. Дима пил из кофеварки, но кофеварку надо было мыть, а она была в той же горке. Растворимый — кружка, ложка, кипяток. Просто.
Села за стол. Место нашлось одно — с краю, где вчера сидел Николай Дмитриевич. Остальные стулья были заставлены или отодвинуты.
Кофе был горький и невкусный, но горячий. Марина держала кружку двумя руками и грела ладони. Спина болела. Ноги тяжёлые. Между лопатками тянуло, и Марина подумала, что надо бы сходить к терапевту, но деньги ушли на пасхальный стол.
Телефон лежал на столе. Пять пропущенных от Валентины Сергеевны, одно сообщение от мамы: «Христос Воскресе, доченька. Как вы там?» Мама написала вчера в полдень. Марина не ответила — было некогда. Носила тарелки, резала хлеб, вытирала скатерть, слушала «Марина, подай», «Марина, грязные», «Марина, дети хотят компот».
Она набрала маме. Три гудка.
— Алло, Мариш?
— Мам, Христос Воскресе. Прости, что вчера не позвонила. Много людей было.
— Да ничего, я поняла. Ну как праздник?
— Нормально.
— Устала?
Мама спросила — и Марина замолчала. Не нашла слова. «Устала» — мало. «Вымоталась» — ближе, но тоже мимо. Это была не усталость тела. Это была усталость от того, что ты есть — и тебя нет. Ты стоишь, несёшь, режешь, моешь — и тебя не видят. Тебя просят отойти из кадра.
— Мариш? Ты тут?
— Тут, мам. Слушай, можно я к тебе на майские приеду?
— Конечно, дочь. Одна или с Димой?
Марина посмотрела в сторону зала. Бубнил телевизор.
— Одна.
— Ну приезжай, я рада буду. Я вон грядки готовлю, можем вместе порыхлить.
Грядки. Рыхлить. Молча, рядом, на свежей земле. Мама никогда не командовала. Мама говорила «можем», а не «Марина, надо».
— Приеду, мам.
Она положила трубку. Отпила кофе — уже остыл, но допила до конца.
Телефон звякнул — Лена выложила вчерашнюю фотографию стола и скинула ссылку в семейную группу. Куличи, свечи, скатерть. Комментарий от какой-то Лениной подруги: «Какая у вас мама хозяйственная, Лен! Скатерть, свечи — загляденье!» Лена ответила смайликом.
Марина закрыла уведомление.
Посуда стояла. Марина подошла к раковине, постояла секунду. Потом открыла шкафчик под мойкой, достала мусорный пакет. Сгребла со стола салфетки, огрызки, смятые обёртки, корки хлеба. Завязала, поставила у двери.
Посуду не тронула.
Налила себе второй кофе. Села.
В зале Дима смотрел какое-то шоу — смех, аплодисменты, бодрый голос ведущего. Телефон молчал. Утро было тихое, никому ничего не нужное.
Марина сидела, грела руки о кружку и не думала о том, что приготовить на обед. Не составляла список продуктов, не прикидывала меню на майские, не считала в уме, хватит ли зарплаты до аванса. Просто сидела.
Грязная посуда стояла горой. Марина на неё посмотрела — без раздражения, без вины, без привычного «надо встать и помыть». Посмотрела и отвернулась.
Допила кофе. Поставила кружку в раковину — аккуратно, поверх Диминой тарелки. Достала телефон, открыла заметки и набрала: «1 мая — билет до мамы. Посмотреть ласточку». Потом встала, сложила телефон на стол экраном вниз и пошла в ванную.