Из кармана Лёшкиной куртки выпал батончик. Завёрнутый в салфетку, примятый.
Марина подняла. «Сникерс», маленький.
— Это откуда?
Лёшка дёрнул плечом.
— Нигде. Забыл.
— В смысле забыл? Ты его прятал?
— Нет.
Он забрал батончик, сунул в рюкзак и ушёл к себе.
Марина стояла в прихожей. В голове крутилось: зачем прятать батончик. Зачем заворачивать в салфетку. Откуда вообще.
Он только что вернулся от отца.
С Вадимом развелись четыре года назад. Спокойно, без драки. Он ушёл, снял квартиру, через год стал жить с Олей. Потом расписались. У Оли дочка от первого брака, Лиза, сейчас ей восемь.
Алименты Вадим платил — двадцать две тысячи. Не разгуляешься, но стабильно.
Лёшка ездил к нему два раза в месяц, иногда с ночёвкой. Марина не лезла. Честно — ей было удобно. Суббота без ребёнка, можно выспаться, постирать, просто сесть и ничего не делать.
Оля в начале звонила сама:
— Марин, хочу чтобы Лёше было нормально у нас. Мы с ним подружимся, вот увидишь.
Марина тогда сказала:
— Ну хорошо. Спасибо.
И поверила.
Первый звонок был в феврале.
Лёшка вернулся с пакетом. В пакете — два йогурта, банан и полбатона.
— Это чего?
— Оля дала. Сказала, возьми, а то пропадёт.
Марина посмотрела на йогурты. Дешёвые, срок — завтра.
— В смысле пропадёт?
— Ну, у них холодильник маленький. Она сказала — не выбрасывать же.
Марина хотела что-то сказать, но промолчала.
Убрала йогурты. Подумала: ну ладно. Может, правда не влезло.
В марте Лёшка начал спрашивать про цены.
— Мам, сколько курица стоит?
— Какая курица?
— Обычная.
— Рублей четыреста. А что?
— Ничего.
За ужином съел тарелку супа и спросил:
— Можно ещё?
— Лёш, ты чего спрашиваешь? Бери.
Он посмотрел странно. Ничего не сказал.
Потом стал отказываться ездить.
— Мам, может, не поеду? Уроки надо.
— Пап ждёт.
— У него и так дела.
— Какие дела? Он тебя зовёт.
— Ну ладно.
Ехал. Но с ночёвкой — всё реже.
— Там диван неудобный.
— Какой диван? Тебе же комнату обещали.
— Это Лизкина комната. Мне раскладушку ставят. В зале.
— Раскладушку?
— Ну да.
Марина хотела позвонить Вадиму. Потом подумала — может, временно. Может, ремонт. Может, разберутся.
Не позвонила.
Она случайно услышала его разговор с отцом по телефону.
— Пап, не надо. Ну я не хочу. Да нормально тут. Ну ладно, приеду.
Положил трубку. Увидел её в дверях.
— Папа звонил?
— Угу.
— В субботу едешь?
— Он сказал — надо.
Марина хотела сказать: не хочешь — не езди. Но вместо этого:
— Ладно. Соберу тебе контейнер.
Лёшка мотнул головой:
— Не надо. Там покормят.
В субботу она отвезла его сама. У Вадима что-то с машиной.
Дом на окраине, новостройка, девятый этаж. Оля открыла, улыбнулась:
— Привет, Лёш. Заходи.
Марина заглянула внутрь. Чисто, светло. Коврик у двери — «Home».
— Вадим где?
— На кухне. Лёш, разувайся. Тапки вон те возьми, серые. Не Лизины.
Лёшка снял кроссовки. Взял тапки — стоптанные, на два размера больше.
Марина заметила. Но ничего не сказала.
— В воскресенье во сколько забрать?
— Часов в семь. У нас ужин в шесть, потом соберём его.
— Хорошо.
Лёшка ушёл внутрь, не обернулся.
Марина ехала домой и думала: всё нормально. Оля вежливая. Квартира чистая.
Всё нормально.
В воскресенье она приехала раньше. Пробок не было, получилось к половине шестого. Хотела посидеть в машине, подождать. Потом подумала — поднимусь, чего сидеть.
Позвонила. Вадим открыл, в домашних штанах.
— Ты чего рано?
— Так вышло. Можно?
— Ну заходи. Мы ужинаем.
Сняла сапоги, прошла к кухне. Дверь была открыта.
За столом — Оля, Лиза в розовой пижаме, и Лёшка с краю. Перед каждым тарелка. Пюре, котлеты.
У Оли и Лизы — по полной тарелке. У Лёшки — порция меньше, котлета одна.
На середине стола — общая тарелка. Там ещё четыре котлеты.
Лёшка потянулся к ней.
И Оля сказала. Не громко. Спокойно. Как само собой:
— Лёш, хватит. Ты уже поел. Пусть дома ест, у нас не столовая.
Он отдёрнул руку. Положил вилку. Уткнулся в тарелку.
Марина стояла в дверях.
Оля её ещё не видела.
Лиза жевала. Вадим смотрел в телефон.
— Что ты сказала?
Оля подняла голову.
— О, Марин. Ты рано.
— Что ты сейчас сказала моему сыну?
— Я? — Оля приподняла брови. — Я попросила не хватать. Мы учим детей вести себя за столом.
— Он взял вторую котлету.
— Он потянулся без спроса. У нас так не принято.
— Он голодный.
— Он съел свою порцию. У нас в семье не принято объедаться.
Вадим встал:
— Так, всё, хватит. Лёш, иди собирай вещи.
Лёшка вскочил и выбежал из кухни.
Марина смотрела на Вадима.
— Ты это слышал?
— Марин, ну чего ты. Оля не так выразилась. Один раз.
— Не так выразилась?
— Она имела в виду — надо спрашивать. Мы так детей учим.
— Это твой сын.
— И я его кормлю, — сказала Оля. — Каждые выходные, между прочим. На свои.
— На свои?
— Алименты алиментами, а тут он ест, спит, воду тратит, свет. Ты же ничего с ним не присылаешь. Ни контейнера, ничего.
— Я должна присылать контейнер?
— Ну а как? Он уже большой. Почти подросток. Ест как взрослый мужик.
Марина повернулась к Вадиму.
— Ты молчишь?
Он развёл руками:
— Марин, ну что ты хочешь? У нас ипотека. Оля в декрете. Лиза болеет постоянно. Деньги не резиновые. Я не могу разрываться.
— Ты не можешь разрываться.
— Ну а что делать?
— Защитить сына. Сказать ей, чтобы не смела.
— Ой, хватит драматизировать. Он не голодает. Мы его нормально принимаем.
— Нормально? Он на раскладушке спит. Он боится попросить добавку. Он батончики в карман прячет, как в детдоме.
— Какие батончики?
— Вчера нашла. В салфетку завёрнутый. На потом.
Вадим поморщился:
— Ну это ты придумываешь.
— Я придумываю?
— Ты всегда была такая. Из мухи слона.
Оля сложила руки на груди:
— Марин, я тебе честно скажу. Ты просто не можешь смириться, что у Вадима нормальная семья. Ищешь, к чему придраться.
Из коридора вышел Лёшка. Рюкзак на плече, куртка в руках.
— Мам, пошли.
— Лёш, подожди.
— Пошли. Пожалуйста.
Он смотрел в пол.
Марина взяла сумку. Посмотрела на Вадима.
— Ты сам всё слышал.
Он не ответил.
Они вышли.
В машине молчали до самого дома.
Марина несколько раз хотела что-то сказать, но не могла. Руки на руле чуть тряслись.
Поднялись в квартиру. Лёшка скинул рюкзак и сказал:
— Мам, не звони ему.
— Почему?
— Ну просто не надо. Пожалуйста.
— Лёш, то, что она сказала — это ненормально.
— Я знаю.
— Почему ты мне не рассказывал?
Он пожал плечами:
— Ты бы начала. А папа бы сказал, что ты меня накручиваешь. Он всегда так говорит.
— И ты поэтому ездил?
— Ну да.
Марина села на табуретку в прихожей.
— Что ещё там было?
Он помолчал.
— Она один раз сказала — при мне, папе, — что я дорого обхожусь. Что нечего его эксплуатировать. Что у тебя алименты, вот и корми. Папа сидел, молчал.
— А ты?
— А я решил, что не буду много есть. Чтобы не обходиться дорого.
— Лёш.
— Ну а что? Так проще. Не ем — не считают.
Марина закрыла глаза.
— Ты больше туда не поедешь.
— А папа?
— Это моя проблема.
— Он скажет, что ты меня настраиваешь.
— Пусть говорит.
Он постоял, потом спросил:
— Мам. А батончик — это плохо?
— Какой батончик?
— Ну который ты нашла. Я его у них взял. Из вазочки. Оля не видела.
Марина смотрела на него.
— Зачем?
— Есть хотел.
Он сказал это просто. Без жалобы. Как факт.
Марина встала, обняла его. Он сначала напрягся, потом ткнулся лбом ей в плечо.
— Ты ни в чём не виноват.
— Ладно.
— Слышишь? Ни в чём.
— Угу.
Он отстранился, ушёл к себе.
Она осталась сидеть.
Вадим позвонил вечером.
— Ты устроила спектакль.
— Спектакль — это то, что я видела.
— Оля устала, у неё нервы. У нас сейчас сложно. Ты могла бы понять.
— Мой сын боится есть в твоём доме. Это мне понять?
— Да не боится он. Ты преувеличиваешь.
— Он прячет еду по карманам.
— Он в этом возрасте всё по карманам тащит, это нормально.
— Это ненормально.
— Марин, хватит. Мы его нормально принимаем. Оля с ним возится, между прочим. Кормит, бельё меняет.
— Она ему добавку не даёт.
— Один раз.
— Не один. Он сам рассказал.
Тишина.
— Он тебе наговорил, потому что ты его настроила.
— Я его не настраивала. Я узнала вчера.
— Ну конечно.
— Вадим. Он больше не будет ночевать у вас.
— То есть ты меня лишаешь ребёнка?
— Я лишаю ребёнка места, где его считают по котлетам.
— Это перебор.
— Хочешь видеться — на нейтральной территории. Кино, парк. Не у вас дома.
— Оля не будет извиняться.
— Мне плевать.
— Ты всё усложняешь.
— Ты её выбрал. Живи.
Он положил трубку.
Через неделю свекровь позвонила. Бывшая свекровь.
— Марина, что случилось? Вадим говорит, ты запрещаешь Лёше приезжать.
— Не запрещаю. Просто не к ним домой.
— Почему?
— Спросите у сына.
— Я спросила. Он говорит, что ты обиделась на Олю из-за ерунды.
— Из-за ерунды. Ага.
— Марин, ну Оля, конечно, своеобразная. Но она не злая. Может, она не так сказала, может, ты не так поняла.
— Нина Сергеевна. Она при мне сказала моему сыну — пусть ест дома, у нас не столовая. Он потянулся за второй котлетой.
Тишина.
— За второй котлетой?
— Да.
— И Вадим что?
— Молчал.
Снова тишина.
— Я с ним поговорю.
— Говорите. Только Лёшка туда больше не поедет.
— Ко мне-то можно?
— К вам — можно. Без Оли.
— Хорошо. Спасибо, Марин.
Она положила трубку.
Через месяц Лёшка съездил к бабушке с дедом на дачу. Без Оли, без Вадима. Вернулся с банкой варенья и загаром.
— Нормально было?
— Нормально. Бабуля блинов нажарила, я штук десять съел.
— Наелся?
— Ага.
Он сказал это просто. Без оглядки.
Вечером Марина жарила котлеты. Лёшка делал уроки за столом.
— Есть будешь?
— Буду.
Она положила две. Потом добавила третью.
Лёшка посмотрел на тарелку.
— Мам.
— Что?
— А это можно?
Она поставила сковородку на плиту.
Он сидел за столом, длинный, нескладный, с веснушками на носу.
Одиннадцать лет.
Он спрашивал, можно ли ему третью котлету. У себя дома.
Марина села напротив.
— Можно.
Он взял вилку.
Начал есть.