Переехал я в конце ноября, в субботу, когда с утра моросило, а к обеду подморозило и вся Садовая стала серой и скользкой. Квартиру я нашёл быстро. Не потому, что выбирал хорошо. Просто надо было съехать. До конца месяца оставалась неделя, жить у приятеля на раскладушке мне надоело на третий день, а к Марине возвращаться даже за зимними рубашками я больше не хотел.
Дом был старый, но не аварийный. Три подъезда, жёлтая облупленная штукатурка на фасаде, решётки на подвальных окошечках, на которых кто-то сушил половик. Во дворе росли три высоких тополя, уже голые, чёрные, и стояла сломанная лавочка, привалившаяся одним боком к земле. Из окна кухни, как потом выяснилось, было видно весь этот двор, а из комнаты только соседний дом и кусок неба.
Хозяйка пришла вовремя. Немолодая женщина с сухим лицом, в пуховом платке и короткой тёмной куртке. Показала всё быстро, без лишних слов и попыток приукрасить. Вот плита. Вот бойлер, если будет выбивать, нужно вот этот рычажок поднять. Вот счётчики. Вот кладовка, но там ничего нет, кроме трёхлитровой банки с гвоздями, можно выбросить. Документы мы подписали прямо на подоконнике в кухне. Подоконник был широкий, крашеный белой краской, с облупленным углом.
На пороге она обернулась и сказала:
«Предыдущие жильцы здесь семь лет прожили. В хорошее место уехали».
Я сначала даже не понял, о чём она. Решил, работу, наверное, получше нашли или купили своё.
«Хорошая квартира, спокойная», сказала она.
Я кивнул. Мне тогда было всё равно, спокойная она или нет. Лишь бы не там, где на верхней полке до сих пор стоит Маринина чашка с синим ободком, а в ванной на крючке висит халат, который я десять лет видел каждый вечер и на который уже не мог смотреть.
Вещей у меня было немного. Одежда, ноутбук, коробка с документами, чайник, кружки, две кастрюли, инструменты, которые на самом деле мне не нужны. Ещё я забрал свой плед с дивана и старый будильник, хотя на телефоне будильник удобнее. Марина в день отъезда сказала: «Бери всё своё сразу, потом не мотайся». Сказала спокойно. Даже слишком. Я тогда уже понял, что мириться она не собирается, но всё равно вышел из квартиры так, будто через два дня вернусь за оставшимся.
Не вернулся.
В новой квартире я сначала ходил из комнаты в комнату и никак не мог привыкнуть.
Первые дни прошли спокойно. Я вставал в семь, ехал на работу, возвращался к шести, заходил в магазин у дома, брал что-нибудь простое: пельмени, салат в пластиковой коробке, хлеб, сосиски, иногда кефир. Кассирша там уже на второй день стала узнавать меня в лицо.
На работе я почти ни с кем не разговаривал. У нас в офисе вообще не принято было лезть в чужое. Кто-то знал, что я развёлся, потому что я отпрашивался в суд, но никто особо не расспрашивал. И слава богу. Мне тогда меньше всего хотелось пересказывать одно и то же: нет, не из-за кого-то; нет, не было драки; просто разводимся. Чаще люди расходятся громко, с битьём тарелок и матом на лестнице, а у нас как-то тихо вышло. Это, наверное, хуже.
По вечерам я раскладывал коробки. В первую ночь поставил чашки на сушилку. Во вторую развесил рубашки. В третью нашёл, наконец, зарядку от бритвы и пачку носков, которые почему-то оказались среди книг. Я даже начал думать, что переезд, может, и к лучшему. Когда всё вокруг чужое, тебе не обо что спотыкаться памятью. Нет такой полки, где стояла ваша фотография. Нет такого стула, на котором кто-то привык бросать кофту.
Первая странность случилось на четвёртую ночь.
Я проснулся около трёх. Не от звука, не от сна. Просто открыл глаза и лежал, глядя в потолок. В комнате было темно, но не совсем. Из двора через занавеску шёл мутный жёлтый свет фонаря. В квартире тихо, только холодильник на кухне гудит, да где-то в стояке вода проходит.
И тут я почувствовал, что у меня на ногах кто-то сидит.
Именно живая тяжесть. Тёплая. Как кошка устраивается поверх пледа, сначала осторожно, потом всем весом.
Кошки у меня не было.
Я лежал и не двигался, наверное, с минуту. Сердце стучало неприятно, но не сильно, скорее от злости, чем от страха. На себя злился. На то, что взрослый человек лежит и думает, кто у него на ногах сидит. Потом я поднял голову.
Ничего.
Одеяло лежало ровно. Ноги были свободны. Я провёл рукой, даже смял ткань, как будто мог там кого-то нащупать. Пусто. Тогда я сел, посмотрел на пол, под кровать, на кресло у стены. Тоже ничего.
Я решил, что приснилось. Бывает же, что тело просыпается раньше головы. Уснул я не сразу, но уснул.
Утром встал разбитый и злее обычного. Долго не мог найти зубную пасту. Потом оказалось, что я сам поставил её не на полку в ванной, а на стиральную машину. Так я себе тогда сказал.
На следующей неделе я стал находить вещи не там, где их оставлял.
Сначала зарядка. Я всегда кладу её на тумбочку у кровати, потому что телефон ставлю на ночь рядом. А тут прихожу с работы, захожу в комнату, а она на подоконнике. Свернута аккуратно, как в заводской коробке.
Я постоял, посмотрел и вспомнил, что утром открывал шторы. Наверное, сам и положил.
Потом ключи. Крючок для них был в прихожей, рядом с выключателем. Мне так удобнее: вошёл, повесил, утром снял. Но в среду я нашёл их на кухонном столе, возле хлебницы. Я опять решил, что устал и не заметил.
После развода такое бывает. Голова работает вполсилы. Ты можешь десять минут искать телефон и всё это время держать его в руке. Можешь посолить чай вместо макарон. Я этим себя и успокаивал.
Только вещи будто начали вести себя слишком уж своенравно.
Чашку, которую я вечером помыл, утром нашёл в шкафу. Не на сушилке, где она обычно стоит после мытья, а внутри, на второй полке, рядом с тарелками. И дверца шкафа была закрыта. Я стоял с этой чашкой в руках и уже не пытался вспомнить, сам я её туда убрал или нет. Просто неприятно стало, и всё.
Ночью я снова проснулся в три. На этот раз без всякой тяжести. Просто проснулся. Полежал. Послушал. На площадке кто-то кашлянул. Где-то ниже хлопнула дверь. Потом всё стихло.
Утром перед работой я поставил ботинки не как попало, а ровно, мысками к стене. Сам не знаю зачем. Наверное, потому что с вечера заметил: один ботинок стоит чуть дальше другого, а меня это почему-то задело. Пришёл домой и увидел, что ботинки стоят ещё ровнее, чем я их оставил. Не сильно, на пару сантиметров, может. Но я это увидел.
В тот вечер я впервые подумал не о том, что забываю, а о том, что в квартире кто-то был.
Мысль была глупая. Кто тут будет? Третий этаж, дверь с новым замком, окна во двор. Да и если бы кто-то лазил по чужим квартирам, не стал бы он таскать зарядку и расставлять обувь.
Я обошёл комнаты. Заглянул в кладовку, хотя там, кроме пыли и той самой банки с гвоздями, ничего не было. Открыл балкон. На балконе стояли мой таз, старая сушилка, которую оставила хозяйка, и пустой цветочный ящик. Створка окна в кухне была закрыта. Никакого следа, что кто-то здесь ходил.
На выходных я поехал к матери. Она жила через два района от меня, в панельном доме, где я вырос. Я давно у неё не был, всё как-то откладывал. То работа, то развод. Мать встретила меня так, будто я не заехал на час супа поесть, а вернулся после армии. Сразу поставила чайник, начала резать хлеб, колбасу, достала огурцы из банки.
— Осунулся —, сказала она, даже не поздоровавшись толком.
— Нормально я.
— Нормально он. Щёки впали, нормально.
Я не стал спорить. Сидел на кухне, смотрел, как она привычно двигается между столом и плитой, и впервые за долгое время чувствовал себя не человеком, который должен что-то решать, а просто сыном. Это, надо сказать, тоже не всегда приятно. Особенно когда тебе под сорок.
Я хотел рассказать ей про работу, про квартиру, про то, что во дворе у меня три тополя и какой-то мальчишка постоянно пинает мяч в стену гаража. Но в итоге сказал про другое.
— Слушай, у меня там вещи немного не на своих местах оказываются.
Она не сразу поняла.
— Какие вещи?
— Обычные. Ключи. Чашка. Зарядка. Может, я сам забываю, не знаю.
Мать как раз наливала чай. Рука замерла в воздухе, но потом всё-таки налила чай и только после этого мама села.
— Ты спишь как?
— Нормально.
Сказал и сразу понял, что соврал. Нормально я не спал уже неделю.
— А просыпаешься среди ночи?
— Бывает.
Она помолчала.
— Кошка не мерещилась?
Я хотел усмехнуться, но не стал.
— С чего ты взяла?
— Так. Спрашиваю.
Я пожал плечами. Тогда я ещё не рассказал про первую ночь. Сам не знаю почему. Наверное, потому что вслух это звучало бы совсем уже по-идиотски.
Мать в тот день больше ни о чём не спрашивала. Только когда я уходил, сунула мне контейнер с котлетами и ещё пакет с пирожками.
— Ешь нормально —, сказала она. — И дома по углам грязь не разводи.
Следующие три дня ничего не происходило. Я даже выдохнул. На работе закрывали отчёт, я задерживался, приходил домой поздно и падал спать почти сразу. Один раз не ужинал. Второй раз съел те самые котлеты прямо из контейнера, стоя на кухне.
В четверг пропал тапочек.
Самый обычный домашний тапочек, серый, войлочный, без задника. Левый стоял у порога, правого не было. Я сначала не придал этому значения. Подумал, пнул ногой под тумбу. Заглянул под тумбу, потом под кровать, потом под диван. Нет. В шкафу нет. В кладовке нет. На балконе нет.
Я обыскал всю квартиру как человек, у которого пропал не тапок, а паспорт перед поездом. Даже мусорное ведро проверил. Стоял посреди кухни, злой, в одном тапке и в носке, и не понимал, почему меня это так заводит.
Наверное, потому что это точно было не случайно. Чашку можно поставить не туда. Ключи можно положить и забыть. Но один тапочек сам по себе не исчезает.
Три дня я ходил так. Левый тапок, правой ногой либо в носке, либо в шлёпанце. На четвёртый день, когда я вернулся с работы и наклонился снять обувь, увидел его за батареей в прихожей.
Тапок стоял боком, втиснутый между стеной и старой гармошкой батареи, куда рукой-то с трудом подлезешь. Я его вытянул, и вместе с ним на пол соскользнул сухой кусок хлеба. Маленький, размером с половину спичечного коробка. И рядом, прямо на линолеуме, была просыпана щепотка соли.
Я долго смотрел.
Потом поднял хлеб, понюхал. Хлеб как хлеб, только старый. Соль пальцем тронул. Обычная пищевая.
В прихожей у меня стоял запах мокрой обуви и батареи. За стеной кто-то пустил воду. Всё было обычно. Только на полу возле моего тапка лежали хлеб и соль.
Я позвонил матери.
Она ответила не сразу, после четвёртого гудка.
— Да.
Я рассказал ей всё как было. Не торопясь, даже слишком подробно. Про батарею, про тапок, про хлеб. Про соль. Про то, что это не мой хлеб и не моя соль, я точно знаю, потому что хлеб у меня нарезной, а этот отломан от буханки.
Мать долго молчала. Я уже подумал, связь пропала.
Потом она сказала:
— Это суседко.
— Кто?
— Домовой.
— Мама.
— Не мамакай. Ты что, не знал? Когда переезжают, его с собой зовут. Переносят. Иногда на лопате, иногда в лапте, а у нас чаще в старом тапке. Хлеб кладут, соль. Чтобы он понял, что его зовут в новый дом. Чтобы шёл за хозяевами. Только я не почему соль и хлеб в твоём тапке оказались. Он же должен был с прошлыми жильцами уехать.
— Мама, ты сама себя слышишь?
— А ты сам себя слышишь? Ты мне звонишь с хлебом в тапке и спрашиваешь, слышу ли я себя.
На это мне ответить было нечего.
После паузы она сказала уже тише:
— У бабки моей, у твоей прабабки, в сенях тоже по ночам валенки кто-то двигал. Пока дед не сказал вслух: живи, только не тронь людей. И отстало. Не совсем, но отстало.
— Прекрасно —, сказал я. — Очень обнадёживает.
— Ты ёрничаешь, потому что боишься.
Я хотел опять съязвить, но промолчал. Потому что она, конечно, попала в точку.
В ту ночь я спал нормально.
И следующую тоже.
Ничего не переставлялось, не терялось, не перекладывалось. Я даже почти разозлился на себя, что так всерьёз всё это воспринял. Мало ли кто из прежних жильцов мог оставить мусор за батареей. Тапок, правда, был мой, но и его я мог туда сам запнуть. Если постараться. Если жить на нервах и не замечать, что делаешь.
В воскресенье я устроил уборку. Вымыл полы, вытер пыль на шкафу, выбросил банку с гвоздями из кладовки, переставил кастрюли. В прихожей отдельно навёл порядок: ботинки к ботинкам, кроссовки на нижнюю полку, домашние тапки под тумбу. Даже запах в квартире поменялся, стал чище, как бывает после генеральной уборки и открытого окна.
На кухне я поел супа, включил телевизор фоном и, сам не заметив как, уснул на диване.
Проснулся около трёх.
Телевизор уже давно молчал, только синий экран светился. В квартире было темнее, чем обычно. Видимо, во дворе перегорела одна из ламп. Я хотел подняться, выключить телевизор и идти спать в комнату, но тут услышал звук.
Очень тихий.
Будто кто-то в прихожей двигает обувь по линолеуму.
Не волочит. Не пинает. Переставляет. Поднимет, поставит. Чуть подвинет. Потом второй ботинок. Потом ещё что-то мягкое, наверное тапок.
Я сидел на диване и не шевелился.
Звук был такой бытовой, что от этого становилось жутко. Лучше бы дверь скрипнула. Лучше бы кран сам открылся. А тут кто-то занимался самым обычным делом, как человек, который решил перед сном привести всё в порядок.
Это длилось недолго. Может, секунд двадцать. Потом стихло.
Я встал не сразу. Сначала выключил телевизор. Потом посидел ещё немного в темноте. Потом всё-таки пошёл в прихожую и включил свет.
Обувь стояла ровно.
Ровнее, чем я сам бы поставил.
Даже старые кеды, которые я обычно просто бросал боком, были развернуты носами к двери. А левый тапок с правым стояли не под тумбой, как я их утром задвинул, а рядом, пара к паре.
Я присел, посмотрел на пол. Никаких следов. Линолеум чистый, только тень от батареи и мои собственные носки.
На работу утром я проспал. Первый раз за много лет.
День шёл тяжело. Я дважды ошибся в таблице, пролил кофе на бумаги и на обеде сидел с телефоном в руке, но никому не писал.
Вечером я всё-таки написал Марине. Не про квартиру. Вообще не про это.
«Ты не забрала случайно мой синий шарф?»
Она ответила через час.
«Нет. Посмотри в коробке с зимними вещами».
И всё.
Я посидел с этим сообщением, потом убрал телефон. У нас с ней так теперь и было. Коротко, по делу, как будто мы не прожили вместе почти двенадцать лет, а просто обменялись вещами после поездки.
В коробке с зимними вещами шарф нашёлся. Сверху лежал, серый от пыли.
Зато рядом я обнаружил свою старую вязаную шапку, которую давно не носил. Мать когда-то связала. Я натянул её, посмотрел на себя в зеркало и вдруг отчётливо вспомнил один случай, про который много лет не думал.
Мне было лет восемь. Мы тогда ещё жили не в городе, а в посёлке у бабки в Пермском крае, пока отцу не дали квартиру. И я однажды утром никак не мог найти второй валенок. Один стоял у печки, другого не было. Я ревел, потому что опаздывал в школу. А бабка не ругалась и не бегала со мной по дому, а сказала только: «Попроси по-хорошему отдать». Я тогда ещё злился: кого просить, если дома кроме нас никого нет? Но она заставила. Я буркнул что-то в угол, а через пять минут валенок нашёлся в сенях, возле кадки с водой.
Этот случай я, видимо, похоронил где-то вместе с детством. А тут он всплыл так ясно, будто не прошло тридцати лет.
Я сел на край кровати и сам себе сказал вслух:
— Ну хватит.
Не ему. Себе.
На следующий день, заходя домой, я впервые поздоровался. Тихо, почти шёпотом, так, чтобы даже сам потом мог сделать вид, будто ничего не говорил.
— Здравствуйте.
Постоял. Закрыл дверь. Повесил куртку.
Ничего, конечно, не случилось.
С этого дня всё стало как-то терпимее. Не лучше, именно терпимее. Вещи почти перестали теряться. Иногда пропадала ложка, потом находилась в сушилке. Один раз я не нашёл носок, а вечером вынул его из-под подушки. Но это уже не выбивало меня так, как раньше. Я начал даже замечать, что квартира будто по-своему любит порядок. Если я оставлял на ночь кружку в комнате, утром она могла оказаться на кухне. Если бросал на стул рубашку, находил её с утра на спинке, расправленную, будто сам аккуратно повесил.
Рациональная часть во мне, конечно, никуда не делась. Я всё ещё объяснял это усталостью, привычкой действовать на автомате, недосыпом. Купил себе даже таблетки для сна. Правда, после них я просыпался не в три, а в половине четвёртого.
О хозяйке квартиры я вспомнил только под Новый год, когда она написала насчёт оплаты. Я перевёл деньги и зачем-то спросил:
«А у прежних жильцов животных не было?»
Она ответила не сразу.
«Нет. А что?»
«Да ничего. Показалось».
Я убрал телефон в карман и пошёл в магазин.
Новый год я встретил один. Не потому, что некуда было пойти. Звали и коллеги, и один старый приятель. Просто не хотелось. Я купил себе маленькую бутылку шампанского, оливье в кулинарии, мандарины, включил телевизор и сидел в комнате, пока во дворе дети не начали орать и хлопать петардами. После полуночи позвонила мать, потом Марина написала: «С Новым годом». Я ответил так же.
В два часа ночи во дворе ещё кто-то запускал салют. В три всё наконец стихло.
Я уже почти уснул, когда в прихожей послышалось знакомое шевеление: лёгкий сдвиг, пауза, потом ещё один. Будто кто-то недоволен тем, как я бросил ботинки после праздника. Я лежал, смотрел в потолок и почему-то не боялся. Устал, наверное. Или просто привык.
Утром ботинки стояли ровно. А рядом с ними, у самой стены, лежал сухой мандариновый листик. Я мандарины ел на кухне, и в прихожую никакой листик попасть не мог. Я поднял его, повертел в пальцах и выкинул.
Зима шла медленно. Во дворе то подмерзало, то текло. Тополя стояли чёрные, неподвижные. Сломанную лавочку в январе кто-то совсем оттащил к мусорке. В феврале я поймал себя на том, что, заходя домой, уже автоматически говорю «здравствуйте», а уходя иногда бросаю: «Буду поздно». Как если бы там действительно кто-то ждал.
Смешно, наверное.
Но хуже от этого не было. Скорее наоборот.
К марту я почти перестал думать о Марине. Не потому, что забыл или отпустил с какой-то взрослой мудростью. Просто жизнь постепенно заполнила пустое место другими мелочами. Надо было оплатить интернет. Купить новые носки. Съездить к матери, поменять ей кран на кухне. На работе началась проверка.
Обычная жизнь. Такая, в которой не всегда остаётся место, чтобы долго страдать.
Один раз, уже в начале апреля, я всё-таки нарушил материн совет.
Проснулся в три. Точно в три, я на телефон посмотрел. В прихожей опять переставляли обувь. А у меня в тот день болела голова и с вечера всё валилось из рук. Я разозлился. Не испугался, а именно разозлился. Скинул одеяло, вышел в коридор и включил свет.
Никого.
Только мои ботинки, кроссовки и тапки. И старый зонт в углу.
Я постоял, дыша громко, как после бега. Потом сказал в пустоту:
«Да ставь как хочешь. Только спать дай».
Свет выключил и ушёл обратно.
Наутро в прихожей всё было как всегда. Только зонт, который обычно стоял в углу ручкой наружу, был развёрнут.
После этого я больше не выходил.
Летом я поставил на кухонный подоконник базилик в горшке. Подарили на работе вместе с какой-то рекламной кружкой. Базилик сначала вял, потом вдруг пошёл в рост. Я поливал его через день и даже пару раз срезал листья в салат. Однажды утром увидел, что горшок сдвинут на самый светлый край подоконника.
— Спасибо —, сказал вслух.
И только потом поймал себя на том, что говорю это пустой кухне.
Через пару месяцев я всё-таки спросил хозяйку про прежних жильцов. Не специально. Она приехала снять показания с счётчиков, стояла на кухне в пальто, писала цифры в блокнот и сама про них заговорила.
— Хорошие до вас тут люди жили, — сказала она. — Семь лет прожили, как свои. Всё мечтали о доме.
Я спросил:
— И что, купили?
— Купили. В Испании. Я и говорю: в хорошее место уехали. Море. Горы. Тепло.
Она убрала блокнот в сумку, потом добавила, уже как будто о пустяке:
— Только выезжали они странно. Не как все. Обычно пока собираются, шум, беготня, коробки по неделе стоят. А эти за один день почти всё вынесли. Подчистую. Я потом зашла — совсем пусто.
— Быстро собрались, значит, — сказал я.
— Быстро-то быстро. Только будто не съехали, а сбежали. На кухне занавески сняли, коврик забрали из ванной, банки свои все подчистую. Даже наши старые тапки. Я потом во дворе всё это на мусорке увидела. Странно это было.
Она сказала это и замолчала, потому что к её словам ничего не полагалось.
А я почему-то сразу вспомнил тот свой, тапок, который нашёл за батареей. И хлеб. И соль.
— Поссорились, может, перед переездом, — сказала она. — Жена плакала, я видела. Муж всё торопил. Машина уже стояла внизу, а она всё назад оглядывалась. Я ещё подумала: жалко уезжать, наверное.
Она сказала это спокойно, без смысла. Просто как чужую бытовую сцену.
Но я вдруг понял одну простую вещь.
Они уехали туда, где им лучше.
А его с собой не взяли.
Или забыли. Или не захотели возиться. Или решили, что в новой стране начнут с чистого листа, без всего старого.
Только он, видно, так не считал.
Читайте также другие мои рассказы: