Часть 11. Глава 90
Яровая посмотрела на часы – изящные, с большим циферблатом, показавшиеся адвокату… мужскими, что ли.
– У меня еще одно дело через сорок минут, – сказала она. – Давайте закончим. Я подумаю над вашими аргументами. А вы подумайте над моими. И передайте Светлане Петровне, чтобы она не боялась говорить правду. Какой бы странной или страшной она не казалась. Потому что иногда самая невероятная правда оказывается единственно возможной.
Факторович кивнул и подумал: «Какой смысл тебе говорить правду, если ты всё равно веришь только в то, во что хочешь?» Он поднялся, оставил на столе купюру – за свой кофе и за ее, потому что джентльмены так делают, даже когда разговаривают со следователями, которые могут посадить их клиентов очень надолго.
– Алла Александровна, – сказал он на прощание, – вы знаете, я редко ошибаюсь в людях. Светлана Березка не преступница. Она жертва. И если вы продолжите копать в ту сторону, куда копаете сейчас, вы это поймете. Просто... копайте осторожнее. Там, внизу, может оказаться не то, что вы ожидаете.
– Вы мне угрожаете, господин адвокат? – холодно прищурилась Яровая, и в этом прищуре вдруг проявилось то, что Факторович видел у нее всего однажды, года три назад, когда они случайно столкнулись в коридорах областного суда. Тогда она смотрела так же на одного особо ретивого прокурора, который пытался продавить обвинение через колено, не имея на то ни улик, ни свидетелей. Тот прокурор после разговора долго ходил с красным лицом и больше никогда не переходил Яровой дорогу.
– Боже упаси, Алла Александровна, как вы только могли такое подумать! – Факторович всплеснул руками с таким искренним ужасом, что любой посторонний, наблюдавший эту сцену, непременно поверил бы в его полную невиновность. – Даже в мыслях подобной глупости не было. Я лишь вам хочу сказать, что это дело взял на контроль один очень уважаемый человек.
Он сказал это тем особым тоном, каким говорят люди, привыкшие к тому, что после их слов наступает тишина. Но этого не последовало. Яровая продолжала смотреть на него все с тем же холодным, почти скучающим выражением, будто он только что сообщил ей, что на улице идет дождь. Или что понедельник – тяжелый день. Ничего нового, ничего, что требовало бы реакции.
Факторович понял: простыми словами эту женщину не взять. Она из тех, кто идёт до конца, даже если изначально избрала неправильный путь. Но такие люди, если в чем-то себя убедили, как правило, в сторону не уходят. Слишком упрямы, амбициозны и самолюбивы. И если сейчас не применить тяжелую артиллерию, его клиентка может остаться в камере надолго: соучастие в вооруженном ограблении – это очень серьезно.
– Какой же? – спросила Яровая таким тоном, будто ей, в общем-то, было все равно. Словно спрашивала не из интереса, а из вежливости, из той светской обязанности, которая заставляет людей кивать, когда им рассказывают скучные истории про далеких родственников или про то, как прошел отпуск.
Она откинулась на спинку стула, сложила руки на груди и смотрела на Факторовича сверху вниз, хотя физически находилась ниже него, поскольку продолжала сидеть за столиком. Это умение – смотреть сверху вниз, не поднимаясь – было, пожалуй, самым ценным в ее арсенале. Его невозможно купить или украсть, нельзя получить по наследству. Оно дается только годами работы в системе, где каждое слово может стать либо пропуском наверх, либо билетом в один конец.
– Дело в том, – произнес Факторович, и в голосе его появилась та самая тяжелая, вязкая интонация, которую он обычно приберегал для самых ответственных моментов, – что Светлана Петровна Березка находится под защитой даже не моей. Я, знаете ли, лишь выполняю чисто формальные, юридические функции. Она под протекторатом... – Артём Аркадьевич сделал паузу. Артистическую, выверенную до секунды. Эту паузу можно было бы назвать театральной, если бы цена вопроса была меньше. Но цена была огромной. Речь шла не о деньгах – они для того, кого адвокат имел в виду, давно уже не главным. Речь шла о принципе, о правиле, о тех негласных законах, которые в этом городе порой значили больше, чем любые официальные, вместе взятые. – ...Бурана, – закончил он и внимательно посмотрел в глаза Яровой.
Факторович ждал того момента, когда щелкнет внутренний тумблер, когда зрачки чуть расширятся, когда дыхание перехватит, когда побелеют костяшки пальцев, сжимающих край стола. Он знал эти признаки. Они были знакомы ему до боли, до тошноты, до того мерзкого чувства, которое появляется, когда ты видишь, как ломаются люди. Потому что имя Бурана действовало именно так.
Оно не вызывало страх, – это слишком простое слово. Оно вызывало нечто глубинное, первобытное, то, что ученые назвали бы «экзистенциальной тревогой». Будто земля уходит из-под ног, но продолжает оставаться на месте. Будто все правила, по которым ты жил, вдруг перестают работать, но никто не предупредил тебя об отмене.
– Вы наверняка слышали о таком, – добавил он, хотя понимал, что это лишнее. Все слышали. Все, кто имел хоть какое-то отношение к криминальной хронике этого города. Все, кто когда-либо заходил в кабинеты следователей, судебные залы, прокурорские приемные. Все, кто носил погоны в правоохранительной системе.
И Яровая, конечно, слышала. Он увидел это мгновенно – по тому, как чуть дрогнули ее веки, как на секунду замерли пальцы, лежавшие на столе. Всего на секунду. На одно короткое, почти неуловимое мгновение. Но Факторович был профессионалом. Он умел замечать такие вещи, – они играли огромную роль в выборе им позиций защиты.
Но Алла Александровна была тертым калачом. В том, что касалось выдержки и самообладания, она могла дать фору любому генералу. Следователь постаралась сделать вид, что ничего особенного ей сейчас не сообщили, что имя Бурана для нее – просто кличка, и потому она не собирается менять свои профессиональные решения из-за того, что какой-то там уголовник «в авторитете» взял под контроль это дело.
Она медленно взяла со стола чашку с остывшим кофе, сделала крошечный глоток, поморщилась – кофе был не просто остывший, он был дохлый, как все, к чему прикасался этот бесконечный, тягучий день – и поставила чашку обратно. Слабо звякнуло блюдце.
– И вы снова пытаетесь мне угрожать, господин адвокат, – произнесла она равнодушным голосом. Но Факторович уловил в нем то, что мог только человек, много лет работающий на стыке закона и того, что за его пределами. Усталость. Не ту физическую, когда хочется спать, – с этим Яровая справлялась легко, спать она, наверное, научилась урывками. А ту глубинную, экзистенциальную усталость человека, который слишком часто слышал подобное.
Он часто наблюдал, как рушатся уголовные дела, в которые он вложил много усилий, из-за одного телефонного звонка. Слишком часто подписывал постановления о прекращении уголовного дела, прекрасно понимая, что преступление было, и притом страшным, и доказательства имеются, и свидетели, и всё необходимое для посадки, – а потом приходил «звонок оттуда», и ничего не оставалось. Только пустота и папка с кучей ставших ненужными бумажек, на которые потрачено столько времени, нервов и сил.
Голос Яровой звучал как голос человека, который уже устал от жужжания назойливого комара. И насекомое было сейчас перед ней. В дорогом костюме, с хорошим лицом. Но все равно –насекомое, которое мешает работать, отвлекает, требует незаслуженного внимания.
– Я вас просто информирую, – Факторович начал злиться. Он не имел на это права: злость –роскошь, которую адвокат такого уровня не может себе позволить. Она затуманивает рассудок, заставляет говорить лишнее, совершать ошибки. Но он испытывал это чувство, потому что привык, что после имени Бурана люди пугаются, что оно открывает любые двери, решает вопросы, снимает обвинения. А эта наглая самоуверенная баба сидела перед ним, сложив руки на груди, и смотрела так, будто он сказал ей, что за окном идет дождь. И это было оскорбительно. Не для Факторовича – для Бурана. Для всей той системы, которую авторитет олицетворял собой.
– Ну, хорошо, – сказала Яровая, и в ее голосе наконец-то появилась легкая нотка заинтересованности, – я приняла информацию к сведению. Что дальше?
– А дальше, – Факторович выдержал паузу, приводя дыхание в порядок, загоняя злость туда, где она не сможет ему навредить, – я предлагаю вам отпустить Светлану Петровну. За отсутствием состава преступления в ее действиях. Вы же сами понимаете, Алла Александровна, что держать ее дольше – это не просто нарушение процессуальных норм. Это... некрасиво. Будет выглядеть так, будто вы пытаетесь закрыть человека любой ценой, не считаясь с фактами. А репутация, как известно, дороже всего.
Он сказал это и тут же пожалел. Потому что фактически обвинил следователя СК в некомпетентности и превышении служебных полномочий. По сути говоря, нахамил прямо в глаза.
Яровая помолчала несколько мгновений. Тишина в разговоре затягивалась. Факторович услышал, как на кухне ресторана зазвенела посуда, как официант прошелестел мимо их кабинки, как за окном проехала машина с открытым окном, из которой доносилась музыка – старая, забытая песня про белые розы. Все эти звуки казались неестественно громкими в наступившей тишине.
– Ну хорошо, – ответила она наконец. – Я подумаю.
Эти три слова прозвучали как приговор. Не Светлане Березке – нет. Факторовичу. Потому что он услышал в них то, что хотел: не согласие, не отказ, а холодную, расчетливую отсрочку. «Я подумаю» на языке следователей означало «подумаю, как бы так сделать, чтобы вы все остались при своих, но я при этом не потеряла лицо». Или, в худшем случае, «подумаю, как бы послать вас и вашего Бурана подальше, не нарушая при этом субординацию, и чтобы мне потом за это ничего не было».
– Крепко подумайте, Алла Александровна, – сказал Факторович, поднимаясь из-за стола. – Прошу вас, – он протянул руку. Яровая пожала ее – сухо, формально. Ладонь у нее была холодной и твердой.
На том и расстались. Факторович вышел на улицу, глубоко вдохнул и понял, что его трясет. Мелко, противно, как в ознобе. Он не мог понять, отчего – то ли от холода, то ли от разговора, то ли от того смутного, неприятного чувства, которое поселилось где-то в районе солнечного сплетения. Ему показалось, или Яровая действительно не испугалась? Не дрогнула? Не побелела, как все остальные, когда он произнес это имя?
Это значило, что либо она глупа, либо у нее есть что-то, что перевешивает страх перед Бураном. И Факторович почему-то был уверен, что не первое. Глупые люди не дослуживаются до ее должности, им не поручают вести крупные дела. И вообще: Артём Аркадьевич глупых людей он не боялся – они предсказуемы.
У него же внутри поселился страх. И это было странно. Потому что он, Факторович, не боялся никого уже лет двадцать. С того самого момента, как понял, что хороший адвокат на вес золота, и что закон – это не истина в последней инстанции, а всего лишь инструмент, который можно настроить и использовать, а если не получается, то и обойти, если знать, куда и на кого нажать.
Факторович сел в машину, и долго сидел, глядя на витрину ресторана, за которой все еще сидела Яровая – он видел ее силуэт в затемненном стекле. Она что-то писала в смартфоне, быстро, сосредоточенно. Наверное, с кем-то общалась. Может, же решила, как быть дальше. И от этого знания – что кто-то, пусть даже следователь, уже решил что-то раньше него – Факторовичу стало не по себе.
– В контору, – коротко бросил адвокат водителю.
По пути он прокручивал в голове их разговор. Пытался понять, где ошибся, что сказал не так, почему Яровая не сдалась. Вдруг прозвище Буран действительно для нее – пустой звук? Нет, этого не могло быть. Такой вор в законе – это система: связи, деньги, люди, у кого звёзды на погонах куда крупнее, чем у Яровой. Они из тех, кто может позвонить и сказать: «Алла Александровна…» И после этого звонка дело закрывается.
Факторович вернулся в свою контору в полной уверенности, что в самое ближайшее время следователь Яровая поймет: с Бураном лучше не связываться. Она подумает – крепко, как и просил – и примет правильное решение. Отпустит Березку. Закроет дело. Или, по крайней мере, переквалифицирует на что-то незначительное, с чем можно будет работать дальше. Он был в этом уверен. Настолько уверен, что даже позволил себе расслабиться – снял пиджак, повесил его на спинку кресла, налил себе виски из початой бутылки, стоявшей в нижнем ящике стола.
Напиток был дорогим, двенадцатилетней выдержки, подарком одного благодарного клиента, который после оправдательного приговора назвал Факторовича «лучшим адвокатом в этой стране». Артём Аркадьевич не спорил. Он вообще редко спорил с теми, кто платил.
Он откинулся в кресле, закрыл глаза и попытался представить, как Светлана Березка выходит на свободу. Как щурится на солнце – хотя солнца в этом городе почти не бывало, одни тучи. Как обнимает сына, которого опекает доктор Володарский. Как плачет – не от горя, а от облегчения. Как начинает новую жизнь.
Факторович любил такие моменты. Ради них он, собственно, и работал. Не ради денег – их у него было много, и они давно перестали быть мотивацией. А ради вот этого: чувства, что ты можешь, потому что сильнее всех, и снова победил.
Он допил виски, поставил пустой стакан на стол и уже собрался было вызвать такси, чтобы ехать домой, как зазвонил телефон. Факторович взглянул на экран. Звонила помощница Катя.
– Артем Аркадьевич, – сказала она, – у нас проблема. Следователь Яровая только что подписала постановление о привлечении Светланы Березки в качестве обвиняемой. По двум статьям. И ходатайство об аресте.
Факторович не поверил своим ушам.
– Что? – переспросил он. – Когда?
– Пять минут назад, – ответила Катя. – Я только что видела документы. Их уже отправили в суд. Заседание сегодня вечером.
Факторович медленно положил телефон на стол. Посмотрел на пустой стакан. На свое отражение в стекле – уставшее, постаревшее, с глубокими тенями под глазами. Яровая не испугалась и даже пошла в атаку. Она сделала то, чего от нее никто не ждал: ударила в ответ.
– Гадина, – тихо, с уважением, сказал Факторович и начал набирать номер Бурана.