Дарья Десса. Авторские рассказы
Снежный апокалипсис
Москва зимой – это отдельный вид спорта. Не фигурное катание и не биатлон, а что-то среднее между полосой препятствий и социальным экспериментом, где каждый день подбрасывает тебе новых участников без предупреждения и без права отказаться от игры. Правил нет, судей тоже. Есть только снег, пробки и некоторые люди с альтернативным мышлением, давно решившие, что правила дорожного движения – это просто чьё-то личное мнение, необязательное к исполнению.
Вчера мне досталось особенно интересное испытание.
Зима в этом году выдалась правильная – злая, снежная, с настоящим характером и без намерения этот характер скрывать. Минус двенадцать, ветер прилетает из-за угла точно в лицо, и каждые сто метров пути до дома ощущаются как отдельное личное достижение. Я шла домой после гостей – наушники в ушах, руки глубоко в карманах, шарф намотан до самых глаз, и вся моя внешность транслировала одно простое послание окружающему миру: не трогайте меня, я просто хочу поскорее в тепло, к своим книжкам.
Мысли были примерно о том, стоит ли вот этого персонажа вылечить и поставить на ноги, а того – отправить в места не столь отдалённые, есть ли дома яйца для омлета, и если нет, то хватит ли сил зайти в магазин, или можно притвориться, что хлеб с маслом – это полноценный ужин для взрослого человека. Впереди маячила вывеска «Кулинария» – в нашем районе это примерно как маяк: не потому что туда все ходят, а потому что по ней ориентируешься, сколько ещё осталось до поворота. Четыреста метров от «Кулинарии» – это я знала точно, как знают расстояние до дома все, кто ходит одним маршрутом изо дня в день.
Снег под ногами был утоптан, но не до конца – такой промежуточный вариант, когда идти можно, но каждый шаг требует особого внимания. Тротуар был достаточно широким, чтобы разойтись двум людям, и совершенно недостаточным для того, что началось, стоило мне по нему пройтись совсем немного.
Сзади запыхтел автомобиль. Не агрессивно пока – просто ехал за мной, держал дистанцию, как будто ждал, что сама догадаюсь посторониться. Я оглянулась посмотреть. Большой, тёмный, явно дорогой внедорожник – из тех машин, которые покупают не столько для того, чтобы ездить, а для того, чтобы все вокруг понимали, что их владелец – человек серьёзный и занятой, которому некогда стоять в пробке вместе с остальными смертными.
Пробка, судя по звукам с проезжей части, была знатная – там сигналили, мигали фарами, скрипели тормозами, там в целом разворачивалась обычная московская симфония. Этот же водитель её игнорировал и ехал по тротуару прямо за моей спиной.
Я вытащила один наушник. Прислушалась. Машина не исчезла и не остановилась. То есть он не пытался свернуть между домами, чтобы не тащиться полсотни метров до спасительного поворота. Нет, он старался казаться умнее всех.
Ускоряться я не стала. Наоборот – шаг немного замедлился, сам собой, почти непроизвольно. Попутно обнаружился неожиданный интерес к окружающей архитектуре. Бетонный забор слева – добротная постройка, явно советская, такие делали на века. Надпись «Здесь был Вася», выведенная синей краской ещё летом – неплохой экзистенциальный документ, если вдуматься. Кто этот Вася? Зачем он здесь был? Доволен ли тем следом, что оставил после себя? Снег у забора – нетронутый, глубокий, пышный. Такой, в который хорошо набирать горстями. При желании можно слепить качественного снеговика, то есть белого и крепкого.
Машина бибикнула. Коротко, деловито – не «извините, не могли бы вы», а «немедленно уберитесь с дороги, у меня дела».
Я продолжала идти.
Машина бибикнула снова – уже длиннее, уже раздражённее, с явным намерением донести мысль до самых непонятливых.
Непонятливые в моём лице продолжали идти.
До моей тропинки – той, что наискосок через сугроб и потом дворами – оставалось метров двадцать. Каждый день я сворачивала туда, срезая угол и экономя минуты три, которые в теории можно было бы потратить на что-то полезное, а на практике тратились на то, чтобы чуть раньше упасть на диван. Это расстояние я прошла не торопясь, с достоинством, думая о своём. На повороте – не оборачиваясь, без лишней театральности, как нечто совершенно будничное – показала средний палец и свернула.
Сзади хлопнула дверь. Да так основательно, что с крыши соседнего дома снялась вся голубиная колония разом – шумно, возмущённо, с явным намерением найти более спокойное место. Я их понимала.
– Ты чё, тля, иди сюда, тля!
Голос был богатый. Густой, хорошо поставленный, привыкший к тому, что его слушаются. В нём звучало много всего: обида, ярость, искреннее изумление от того, что мир позволил себе не отреагировать на сигнал правильным образом, и твёрдое намерение немедленно исправить эту несправедливость.
Я остановилась. Обернулась – не от страха, не от желания объясняться, а из чистого, искреннего, почти научного и женского, разумеется, интереса к тому, что именно сейчас выйдет на авансцену. Природа, повторяю, иногда создаёт настоящие шедевры. Мужчина был за сорок – и это читалось не в морщинах, а в общей конституции, в том, как он стоял, как держал голову, в той особой уверенности человека, который давно решил, что мир устроен определённым образом, и переубеждать его в обратном – дело безнадёжное. Живот был отдельной темой – монументальный, основательный, очевидно строившийся не один год при помощи терпеливого труда, правильных продуктов и категорического отказа от любой физической активности, кроме нажатия на педаль газа. Жилетка на нём была нараспашку – не потому что он забыл застегнуть, а потому что застегнуть было физически невозможно: пуговицы и петли существовали в параллельных реальностях, которым не суждено было пересечься. На ногах – туфли. Кожаные, городские, абсолютно офисные. На снегу. При минус двенадцати. В январе месяце.
Я смотрела на эти туфли несколько секунд дольше, чем на остальное. Помню, что еще подумала: «Это, наверное, ручная работа».
Он тем временем говорил. Много, громко, с запасом, с повторами, с вариациями на тему. Русский язык в его исполнении был богат и разнообразен, хотя большую часть этого разнообразия словарь Даля предпочёл бы не фиксировать. Он говорил о том, кто я такая, где моё место, что мне следовало сделать вместо того, что сделала, и что теперь будет за это.
Пока он говорил, моя рука уже тянулась к снегу.
Это не было обдуманным решением. Скорее – физиологическая реакция организма на раздражитель. Снег был рядом, глубокий и пышный, именно такой, как надо. Снежок получился на редкость удачным – плотный, круглый, без лишних трещин, с правильным балансом между твёрдостью и мягкостью. Я им даже на секунду залюбовалась. Потом кинула.
Попала точно.
В мире стало тихо. Такая тишина бывает в самых неожиданных местах – в театре за секунду до аплодисментов, на кухне за секунду до того, как что-то упадёт, на улице за секунду до того, как человек с живым снегом на жилетке решит, что именно он собирается с этим делать.
Он решил.
– Убью, – сообщил он – ровно, без истерики, что было, пожалуй, даже убедительнее, чем если бы орал.
И пошёл.
Физика немедленно и безоговорочно встала на мою сторону. Я – в зимних ботинках с протектором, лёгкая, привычная к снегу, хожу по нему каждый день. Он – в кожаных туфлях с совершенно гладкой подошвой, с центром тяжести, расположенным значительно впереди геометрического центра тела, и с явным отсутствием опыта пересечения заснеженных тротуаров в такой обуви. Преимущество было настолько очевидным, что торопиться не имело никакого смысла. Я просто трусила вперёд – ровно, без рывков, поглядывая через плечо.
Он скользил и ругался. Иногда делал руками движения, которые помогали удержать равновесие, и в эти моменты напоминал большую птицу, которая пытается взлететь, но пока не очень успешно. Натуральный пингвин, который не прячет тело жирное в утёсах.
– Не холодно? – спрашивала я пространство между нами. – Там в пробке, говорят, тепло. Вас небось заждались уже. Место в хвосте никто не занял, не беспокойтесь, там все воспитанные, стоят где стояли.
Он отвечал. Обстоятельно, наверное, с аргументами – но ветер был не на его стороне и уносил большую часть слов куда-то за пятиэтажки.
Мы сделали круг. Настоящий, полноценный вокруг квартала – я впереди, он сзади, оба сосредоточенные, оба при деле. Прохожие останавливались. Один дедушка у подъезда наблюдал с таким интересом, что забыл стряхнуть снег с шапки. Какая-то женщина с собакой отошла в сторону, но уходить не торопилась. Собака тоже взирала с интересом.
Круг вывел нас обратно к машине. Она стояла там же, где и оставил её хозяин – посреди тротуара, дверь нараспашку, двигатель работает. Я притормозила у сугроба. Зачерпнула снега обеими руками – много, щедро, без экономии, с размахом финального аккорда. И отправила всё это в открытый салон – торжественно, почти церемониально, как человек, который ставит последнюю точку в важном документе.
– С новым годом! – объявила я всему кварталу.
– Девушка, хватит уже носиться.
Голос пришёл сбоку – спокойный, негромкий, с интонацией людей, у которых в должностной инструкции написано «сохранять невозмутимость». У стены стояли трое. Форма, шапки, руки в карманах – трое патрульных полицейских, которые шли дежурить, а попали на представление. Позы у всех троих были расслабленные, почти созерцательные. Один с погонами и звёздочками отделился от стены и неторопливо направился к мужчине в жилетке.
– Здравия желаю. Капитан полиции... ваши документы…
Последнее слово прозвучало с особым оттенком вежливости, которая хуже любой грубости. Мужчина – запыхавшийся, мокрый, со снегом на жилетке, в туфлях, пропитавшихся насквозь – как-то разом стал меньше. Не физически, конечно, – физически он никуда не делся – но всё то громкое и монументальное, что было в нём пять минут назад, куда-то подевалось, и остался просто немолодой человек с нехорошим выражением на лице и очень неудобным разговором впереди. Судя по улыбке капитана – тонкой, профессионально сдержанной, – машина на тротуаре была отдельной и очень интересной темой для беседы.
Ко мне не подошли. Второй из троих скользнул взглядом в мою сторону – коротко, оценивающе – и едва заметно кивнул. Не осуждающе. Скорее – с молчаливым признанием того, что некоторые вещи в этом мире работают именно так, как должны.
Я поправила шапку. Намотала шарф обратно до самых глаз. И пошла домой – мимо «Кулинарии», по своей тропинке наискосок через сугроб, и потом дворами, как каждый день. Яйца дома, как выяснилось, были. Омлет вышел отличный.
Справедливость существует. Иногда она стоит у стены в форме и молчит, пока не приходит её время. Главное – не мешать ей работать. И ботинки. Правильные зимние ботинки – это не прихоть и не каприз. Это основа всего.