РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Тося вошла в горницу, огляделась — будто в первый раз здесь была. Мать стояла у печи, не двигалась, не здоровалась.
Тося глянула на неё, отвернулась. Села на лавку, положила руки на стол.
Руки дрожали.
— Чай будешь? — спросила Клавдия Петровна.
— Не надо, — ответила Тося. Голос глухой, чужой.
— Я не пить пришла.
Ася стояла у двери, прислонившись спиной к косяку
. Босиком, в старой юбке и выцветшей кофте, волосы ещё не заплетены — падают на плечи тяжёлой русой волной.
Она не пыталась прихорошиться, не поправляла одежду
. Смотрела на сестру спокойно, но внутри всё кипело — как кипяток в закрытом чайнике.
— Ну, говори, — сказала Тося, не глядя на неё. — Я слушаю.
— Чего говорить? — спросила Ася.
— Как это — чего? Про вас с Тихоном. Про любовь вашу.
Про то, как вы за моей спиной…
— Не было ничего за твоей спиной, — перебила Ася
. — Ничего не было. Словом не перемолвились. Рукой не коснулись. Всё, что было — это он в лесу рубаху мне дал, когда гроза застала.
И всё.
— И всё? — Тося подняла голову, и глаза её были мокрые, красные, но злые — как у раненой кошки, которая готовится к последнему прыжку.
— А разговоры ночные у крыльца?
А взгляды ваши? А то, что он от меня ушёл и у Акима ночует?
Это тоже ничего?
— Это не я его прогнала, — тихо сказала Ася.
— Ты сама.
— Я? — Тося вскочила. — Это я виновата?
Я за ним полгода бегала, я его замуж звала, я ему дом вела, я ему ребёнка…
Она осеклась. Замолчала. Схватилась за край стола.
Ася замерла. Мать, стоявшая у печи, выпрямилась.
— Какого ребёнка? — спросила Клавдия Петровна.
Тося молчала.
Плечи её тряслись, она закусила губу, пытаясь сдержать слёзы — не получалось.
— Беременная я, — выдохнула Тося. — Третий месяц.
Не говорила никому. Хотела… хотела обрадовать.
А он… он в ту же ночь, как узнал, на лавку ушёл.
Тишина в горнице стала плотной — хоть ножом режь.
Ася смотрела на сестру, и внутри у неё что-то оборвалось.
Не ревность, не злость — стыд. Глухой, тяжёлый, липкий стыд. За то, что она есть. За то, что он на неё смотрит.
За то, что сестра носит под сердцем его дитя, а он спит на чужой лавке и шепчет ночью чужое имя.
— Тося… — начала Ася.
— Молчи, — оборвала её Тося. — Не смей меня жалеть.
Не имеешь права.
Она заходила по горнице, как зверь в клетке — три шага туда, три обратно. Платье её было мятое, на подоле — пятно, будто от варенья.
Волосы выбились из-под платка, падали на лицо.
— Я красивая была, — говорила она, почти не своим голосом. — Я весёлая была.
Я могла любого взять. А он… он выбрал тебя.
Тебя, Аська! Тихая, серая, всё молчишь, всё терпишь.
Что в тебе такого? Что?
— Не знаю, — ответила Ася честно. — Не знаю, Тося
. Не спрашивай.
— А я тебя всю жизнь защищала, — продолжала Тося, не слушая. — В школе за тебя заступалась
. Парней отгоняла. Думала — сестра, маленькая, слабенькая.
А ты… ты у меня мужа увела.
— Не уводила я его! — Ася повысила голос впервые.
— Ни разу. Ни словом, ни жестом.
Он сам. Слышишь? Сам!
Я ему не нужна. Я сама себе не нужна.
Ты думаешь, мне легко?
Ты думаешь, я сплю ночами? Я про тебя, про себя, по него думаю — всех жалко.
А что делать — не знаю.
— Уезжай, — сказала Тося глухо. — Уезжай отсюда.
В город. К родственнице. На фабрику. Куда хочешь
. Чтоб я тебя не видела.
Ася посмотрела на мать. Клавдия Петровна стояла, скрестив руки на груди, и в глазах её были слёзы — первые за много лет.
— Тося, — сказала мать, — опомнись. Она сестра тебе.
— А он муж мне! — крикнула Тося. — Или уже нет?
Скажи, Аська, он тебе говорил, что разведётся?
Ася опустила голову. Молчала.
— Говорил, — догадалась Тося. — Говорил, сволочь.
А я тут с брюхом ходи.
И что мне прикажешь делать? Рожать одной? Всю жизнь на тебя показывать?
Ася подняла голову.
Глаза её были сухие, но в них стояла такая боль, что Тося на миг отшатнулась.
— Не уеду я, — сказала Ася твёрдо. — Не сейчас.
Если я уеду — ты всю жизнь будешь думать, что это я виновата
. А я не виновата. Пусть он решает. Пусть он скажет — при всех
. Кого он выбирает.
— А если тебя? — прошептала Тося.
— Если меня, — Ася перевела дыхание, — значит, не твой он был никогда.
Тося смотрела на неё долго.
Молча. Потом перевела взгляд на мать. Потом на окно — за ним розовело утро, вставало солнце, и калиновый куст у плетня горел красными гроздьями.
— Ты, Аська, — сказала Тося, — жестокая.
Сама не знаешь, какая ты жестокая.
Она повернулась и пошла к двери. На пороге остановилась, не оборачиваясь.
— Передай своему Тихону, — сказала она сквозь зубы, — что если он придёт — я ему....
И ребёнка своего он не увидит. Никогда.
Дверь хлопнула. Заскрипели половицы в сенях, потом стукнула калитка.
Ася стояла посреди горницы, глядя на закрытую дверь. Мать подошла, взяла её за руку.
— Сядь, дочка. Ноги не держат.
Ася села. Посмотрела на свои руки — они дрожали мелкой дрожью, как осиновые листья.
— Мам, — сказала она. — Что же это будет?
— Будет, что будет, — ответила Клавдия Петровна.
— А ты не вини себя.
Не вини.
Она поставила чайник, достала из печи вчерашний пирог. Нарезала, положила перед Асей.
— Ешь. Силы нужны.
Ася отломила кусочек, положила в рот — не чувствовала вкуса.
Жевала, глотала, как автомат.
— Мам, — сказала она, прожевав. — А если он правда придёт?
И правда скажет, что меня выбирает? Что тогда?
Клавдия Петровна села напротив, подперла голову рукой.
— Тогда, дочка, ты будешь жить с мужиком, который бросил беременную жену.
И всю жизнь тебе будут в спину шептать. И дети твои будут слышать. И внуки.
И Тоська не простит никогда.
— Значит, нельзя?
— Не знаю, — мать вздохнула. — Не могу я за тебя решить.
Сама должна.
Ася доела пирог, выпила чаю — горячего, крепкого, с мятой.
Встала, подошла к окну. На улице уже вовсю кипела жизнь — мычали коровы, кричали петухи, кто-то заводил мотоцикл.
Обычное деревенское утро. А для неё — необычное.
Переломное.
«Сегодня он придёт, — подумала она. — Сказал же — завтра приду. Или не придёт? Испугается? Раздумает?»
Она не знала. И от этого незнания кружилась голова.
— Мам, я на реку схожу, — сказала она. — Голову проветрить.
— Иди, — кивнула мать. — Только недолго.
День впереди большой.
Ася накинула платок, вышла. Ноги сами понесли к Змеевке
. Шла вдоль улицы, мимо домов. Соседка тётя Нюра стояла у калитки, подметала двор.
Увидела Асю, отвернулась. Ася прошла мимо, не здороваясь
. Не до того.
На мосту она остановилась. Река текла, как всегда — спокойная, чуть мутная после вчерашнего дождя. Вода пахла тиной и прохладой.
Ася смотрела на воду и думала.
Вспомнила, как в детстве они с Тосей купались здесь. Тося — смелая, ныряла с моста, хохотала, брызгалась. Ася — тихонько сидела на берегу, полоскала ноги, боялась глубины.
Тося кричала: «Аська, трусиха! Иди сюда!» Ася не шла.
А потом Тося вытаскивала её на середину, держала за руку, учила плавать.
«Тося, — подумала Ася. — Сестра. Родная кровь. И вот — до чего дошли».
Она постояла ещё немного, потом повернулась и пошла обратно.
Навстречу, со стороны деревни, шёл Аким. Быстро, размашисто, лицо встревоженное.
— Аська! — крикнул он издалека. — Аська, стой!
Она остановилась.
Аким подбежал, перевёл дух, вытер пот со лба.
— Тихон, — выдохнул он. — Тихон вчера вечером к Тоське пошёл. Сказал — поговорить.
Она его не пустила. Он полез через забор.
Она схватила вилы.
— Что? — Ася побледнела. — Что ты говоришь?
— Не тронула она его. Не попала. Но он упал с забора, ногу подвернул. Лежит теперь у меня, ходить не может.
А сам говорит: «Пойду, всё равно пойду, хоть ползком».
Ася закрыла лицо руками.
— Господи, — прошептала она. — Что ж это за наказание такое?
— Идём, — сказал Аким, беря её за руку.
— Он тебя ждёт. Больше никого не хочет видеть.
Только тебя.
Ася подняла на него глаза.
— Не могу я, Аким. Тося узнает — убьёт.
— А если он без тебя ногу угробит? — Аким не отпускал её руку. — Или ещё что сделает? Он не в себе, Аська. Совсем.
Ася посмотрела на дорогу, ведущую к дому Акима.
На деревню, где уже зажглись окна. На небо, по которому плыли редкие облака.
— Ладно, — сказала она. — Веди.
****
Дом Акима стоял на отшибе, у самого леса.
Не дом даже — изба в три окна, с покосившимся крыльцом и старой рябиной у калитки.
Аким жил один, родители его померли года три назад, а жениться он не торопился.
Говорили — ждёт ту самую. Девки в деревне вздыхали, но Аким был разборчив.
Ася подходила к этому дому с чувством, будто идёт на плаху.
Ноги дрожали, в животе похолодело, а ладони стали мокрыми — хоть выжимай.
Аким шёл впереди, толкнул калитку, пропустил её.
— Он в горнице, — сказал тихо. — Я пока на улице посижу.
Позовешь, если что.
— Спасибо, Аким, — ответила Ася и шагнула на крыльцо.
В сенях пахло кислой капустой и старыми валенками
. Ася толкнула дверь в горницу — та со скрипом отворилась. Внутри было сумрачно, занавески задёрнуты, только узкая полоска света падала на пол. Пахло лекарствами, йодом и чем-то ещё — мужским, тяжёлым.
Тихон лежал на кровати в углу, под старой ситцевой простынёй.
Нога его была перевязана — поверх штанины намотана какая-то тряпка, тёмная .
Лицо бледное, осунувшееся, глаза запали. Но когда он увидел Асю, глаза эти загорелись — как угли, на которые дунули ветром.
— Аська, — сказал он хрипло. — Пришла.
— Пришла, — ответила она, остановившись у порога
. — Аким сказал — ты ногу.
— Ерунда. Ушиб, растяжение. Заживёт.
— Тихон, — Ася шагнула ближе, но не села, осталась стоять у кровати. — Зачем ты полез к ней? Зачем вилы? Она же беременная.
Ты понимаешь, что ты сделал?
— Я хотел поговорить, — он отвернулся к стене. — По-человечески.
Сказать, что ухожу. Что не люблю. Что жить так не могу.
— А она?
— А она вилы схватила, — горько усмехнулся Тихон.
— И правильно. Я бы на её месте — тоже.
Ася смотрела на его затылок, на взлохмаченные русые волосы, на широкие плечи, которые сейчас казались беззащитными, как у мальчишки
. В груди у неё боролись две силы — жалость и страх. Жалость побеждала.
— Ты хоть ел сегодня? — спросила она.
— Не помню.
Ася вздохнула, огляделась.
В углу стоял стол — на нём горшок с остывшей кашей, краюха хлеба, кружка с мутной водой.
Она взяла кружку, выплеснула воду в ведро, налила свежей из кувшина.
— На, пей.
Тихон приподнялся на локте, взял кружку.
Пил медленно, большими глотками, не отрываясь
. Ася стояла рядом, смотрела, как движется его кадык, как капли воды стекают по подбородку. Отвернулась.
— Садись, — сказал он, ставя кружку. — Не стой столбом.
Она села на край табуретки — жёсткой, шаткой, с торчащим гвоздём. Положила руки на колени, сцепила пальцы.
— Ты зачем пришла? — спросил он, глядя на неё в упор.
— Ты звал, — ответила она.
— Я много чего говорил. Ты не приходила.
— А теперь пришла.
— Почему?
Ася помолчала. В горнице было тихо — только муха билась в стекло да где-то за стеной Аким насвистывал.
— Потому что если я не приду — ты наделаешь глупостей, — сказала она наконец.
— А я не хочу, чтобы ты страдал.
И Тося чтобы страдала.
И ребёнок её.
— А ты сама? — спросил он тихо. — Ты не страдаешь?
Ася опустила голову. Губы её дрожали, но она держалась.
— Не о том говорим, Тихон.
— А о чём? — он подался вперёд, опираясь на здоровую ногу. — О том, как я ночами не сплю? Как твоё имя шепчу?
Как во сне тебя вижу — иду за тобой, а догнать не могу?
Ты об этом хочешь поговорить?
— Нет, — прошептала Ася. — Не хочу.
— А я хочу, — он схватил её за руку — сильно, до боли
. — Я, Аська, может, в первый раз в жизни хочу говорить правду.
Не молчать. Не терпеть.
Сказать, как есть.
Она не вырывала руку. Сидела, чувствуя его горячие пальцы на своём запястье, и не двигалась. Сердце колотилось где-то в горле.
— Говори, — разрешила она.
Тихон сжал её руку, потом отпустил. Откинулся на подушку, закрыл глаза.
— Я, когда тебя в первый раз увидел — на мосту, помнишь?
Ты стирала. Я курил, смотрел на воду. Ты подняла голову. Я тебе кивнул. А ты отвернулась.
А потом я всё время на тот мост ходил — думал, увижу. Не увидел. А потом Тося.
Она сама подошла. Смелая, громкая. Я думал — может, это судьба. Может, так надо.
— И что? — спросила Ася.
— А то, что ошибся, — он открыл глаза, посмотрел на неё.
— В Тоське я любил не её.
Я любил то, что она — твоя сестра. Что через неё я к тебе ближе.
Думал — женюсь, привыкну, забудется. Не забылось.
Только хуже стало.
Ася сидела, не дыша
. Слова его падали, как камни — тяжёлые, неопровержимые. Каждый камень ложился на дно души, и душа от этого становилась тяжелее.
— Ты не должен был жениться, — сказала она.
— Не должен был обманывать.
— Не должен, — согласился он. — А что делать теперь?
Отмотать назад нельзя.
— Нельзя, — кивнула Ася. — Поэтому не надо было начинать.
Она встала. Подошла к окну, отдёрнула занавеску.
В щель хлынул свет — яркий, августовский, почти осенний. На улице Аким сидел на крыльце, курил, смотрел в небо.
Рябина у калитки уже наливалась красным.
— Тихон, — сказала Ася, не оборачиваясь. — Ты должен вернуться к ней.
— Не могу.
— Должен. Ребёнок. Твой ребёнок.
— А если я его не люблю?
Ещё не родившегося? А если я буду на него смотреть и видеть не его, а то, что сломал?
— Тогда ты хуже, чем я думала, — Ася обернулась.
— Ребёнок не виноват. Ты его сделал — ты и отвечай.
Тихон молчал.
Смотрел на неё — и в его взгляде было что-то новое.
Не тоска, не боль.
Уважение.
— Ты сильная, Аська, — сказал он. — Сильнее меня.
— Не в силе дело, — ответила она. — В совести.
Она подошла к столу, налила в кружку воды, поставила рядом с кроватью.
Поправила простыню — машинально, как за своим больным.
— Лежи. Завтра зайду — проверю, как нога.
— Завтра? — он вскинул голову.
— Завтра, — повторила она. — А послезавтра — не знаю.
Не обещаю.
Она пошла к двери, но на пороге остановилась.
— Тихон.
— М?
— Я тебя не прощу. Если ты бросишь её и ребёнка. Не прощу никогда. Понял?
Он кивнул.
Ася вышла. На крыльце Аким затушил папиросу, поднялся.
— Ну как? — спросил он.
— Жить будет, — ответила Ася. — Нога. Остальное — не знаю.
— А вы как? — осторожно спросил Аким.
Ася посмотрела на него. Добрый, глуповатый Аким с вечными шутками. Он не заслужил, чтобы его впутывали в эту историю.
— Мы — никак, — сказала она. — Мы будем жить, как жили. Работать, спать, есть.
А остальное — не наше.
Она пошла к калитке, но Аким её окликнул:
— Ась! А если он тебя любит? По-настоящему?
Ася не обернулась.
— Тогда пусть докажет. Не словами, а делом.
Вернётся к Тоське.
Будет с ней. Ребёнка поднимет. А я… я уйду. В город
. Или куда глаза глядят.
— А он без тебя?
— Он без меня жил до того, как увидел, — Ася толкнула калитку. — И после проживёт.
Она вышла на улицу и пошла домой. Быстрым шагом, почти бегом. Не оглядывалась.
Дома её ждала мать — с ужином, с молчанием, с тяжёлым взглядом.
— Была? — спросила Клавдия Петровна.
—Да, мама, — ответила Ася, снимая платок.
— Ну и что?
— Ничего, мам. Он живой. Нога заживёт.
— А сердце?
Ася посмотрела на мать.
Глаза её были сухими, но в них стояла такая усталость, будто она прожила сто лет.
— Сердце, мам, не лечится, — сказала она. — Сердце болит. И болеть будет. Но это моя боль.
Я сама с ней справлюсь.
Мать подошла, обняла её. Крепко, по-матерински, прижала к груди.
— Эх, дочка, — сказала она. — Родилась ты у меня поздно. Не уберегла.
— Никто никого не уберёг, мам, — Ася уткнулась в материнское плечо. — Так уж вышло.
Они стояли так посреди горницы, и августовский вечер вползал в окна синими сумерками. За стеной кто-то включил радио — заиграла гармошка, запел голос, тонкий и печальный. Про любовь, про разлуку, про калину красную.
Ася слушала и думала: «Вот она, жизнь. Никто не обещал, что будет легко. И правильно. Если бы было легко — не ценили бы».
Она отстранилась от матери, вытерла слёзы — незаметно, кончиком платка.
— Пойду, корову подою, — сказала она и вышла во двор.
*****
Слухи в деревне распространяются быстрее пожара в сухое лето. К вечеру того же дня, когда Ася вернулась от Акима, вся Змеевка уже знала, что «младшая Клавдина , ходила к любовнику, пока старшая беременная по дому мается».
Как всегда, правда перемешалась с вымыслом, но суть осталась: Ася была в доме у Акима, где лежал Тихон.
И была не одна минута — почти час.
Тётя Нюра видела её собственными глазами.
И тётя Вера подтвердила
. И дед Егор, который в тот момент проходил мимо с удочками, готов был поклясться на Библии, что Аська «вышла оттуда растрёпанная и с мокрыми глазами».
Клавдия Петровна узнала обо всём от соседки, которая забежала за солью
. Выслушала молча, не перебивая, не задавая вопросов.
Потом закрыла дверь и долго стояла у печи, глядя на огонь.
Ася в это время была в хлеву — доила корову.
Зорька стояла смирно, только изредка помахивала хвостом, отгоняя слепней. Ася работала руками, а думала о своём. О том, что сказала Тихону. О том, что он ответил. О том, что будет дальше.
Она не знала, что Тося уже мчится к ней.
*****
Тося ворвалась в дом, как ураган. Не постучалась, не крикнула — просто распахнула дверь ногой, и та ударилась о стенку с таким грохотом, что задребезжали стёкла.
Клавдия Петровна вышла из кухни, вытирая руки о фартук.
— Тося, ты чего?
— Где она? — Тося была страшна. Лицо белое, глаза горят, волосы растрёпаны, платье на ней висит мешком — за месяц она похудела так, что щёки ввалились.
В руках — ничего. Но взгляд такой, будто она держит топор.
— Кто?
— Аська! Где Аська? — заорала Тося так, что в соседнем доме залаяла собака.
— В хлеву. Дои́т, — мать не повысила голоса.
Стояла спокойно, сложив руки на груди. — Ты бы села, дочка. Лицом бледная.
— Не надо мне садиться! — Тося метнулась к двери, но мать заступила дорогу.
— Не пущу.
— Мать, отойди! — Тося попыталась оттолкнуть её, но Клавдия Петровна стояла, как скала.
— Сядь, я сказала. Сначала поговорим.
Потом пойдёшь.
Тося замерла.
Дышала тяжело, часто, как загнанная лошадь. Потом вдруг осела на лавку, закрыла лицо руками и завыла — глухо, страшно, по-звериному.
— Всё знаю, — выла она, раскачиваясь. — Всё. Ходила к нему. Сидела с ним. Рубашку ему поправляла.
Я всё знаю.
— Ты ничего не знаешь, — спокойно сказала мать. — Она пришла его проведать. Он ногу повредил.
Аким попросил.
— Аким! — Тося отняла руки от лица, и на нём было написано такое отчаяние, что Клавдия Петровна на миг отвела взгляд.
— Аким её дружок. Он заодно. Они все заодно.
Против меня одной.
— Никто не против тебя, — мать села рядом, попыталась взять её за руку. — Дура ты, Тося.
Дура ревнивая.
— Не трогай! — Тося отдёрнула руку. — Я не дура. Я всё видела. Ещё на свадьбе. Как она на него смотрела. Как он на неё
. Я тогда же поняла. Но думала — пройдёт. Может, показалось. Не прошло.
В этот момент скрипнула дверь, и в горницу вошла Ася.
Она была в старой юбке, в кофте, заляпанной молоком. Волосы выбились из косы, на щеке — след от соломы.
В руках — бидон с парным молоком. Увидела Тосю, поставила бидон на пол.
— Здравствуй, Тося, — сказала ровно.
— Не смей со мной здороваться, — Тося вскочила. — Ты, змея подколодная.
Ты, иуда.
Сестрой называлась?
Ася молчала. Смотрела на сестру, и в глазах её не было ни страха, ни вины — только боль. Глубокая, давняя, привычная.
— Ты была у него, — сказала Тося. — Скажи — нет. Скажи — врут люди. Скажи — не ходила.
Ася молчала долго.
Мать замерла у печи, не дыша. В горнице было слышно, как в печи потрескивают дрова и как за окном перекликаются петухи.
— Была, — сказала Ася. — Ходила. Не отпираюсь.
Тося сделала шаг вперёд. Замахнулась — но не ударила. Рука опустилась.
— Зачем? — спросила она почти шёпотом.
— Зачем тебе это, Аська?
Я тебе что сделала? Чем я тебя обидела?
Я тебя в детстве защищала. Я тебе платьё своё отдавала. Я за тебя перед матерью заступалась.
А ты?
— Я не за тем пошла , чтобы обидеть, — Ася говорила тихо, но твёрдо. — Я пришла, потому что Аким сказал — он ногу повредил, лежит один, не ест, не пьёт.
Я ему воды дала. Простыню поправила. И ушла.
— И всё? — Тося усмехнулась — криво, недоверчиво. — Воды дала? А может, и ещё чего?
— Тося! — рявкнула мать. — Опомнись!
— Не смей на меня кричать! — Тося повернулась к матери. — Ты всегда её жалела! Всегда!
Тихая, скромная, любимая дочка! А я — сорвиголова, стерва, которая мужика увести не сумела!
— Ты сумела, — сказала Ася тихо. — Ты за него замуж вышла
. Ты его ребёнка носишь. Это ты, а не я.
— Ребёнка, — Тося схватилась за живот.
— А ему он не нужен. Ты слышишь? Ему нужна ты
. Серая, худая, молчаливая ты.
Что в тебе такого, Аська?
Что?
— Не знаю, — ответила Ася. — Спроси у него.
— Спрошу, — Тося выпрямилась. — Я сейчас пойду к Акиму.
И спрошу. Прямо в глаза. А ты… ты сиди. Сиди и жди.
И молись, чтобы я его не убила.
Она рванула к двери, но на пороге столкнулась с Акимом.
Он стоял в дверях — красный, запыхавшийся, будто бежал всю дорогу. В руках — записка, смятая, в грязных разводах.
— Не ходи туда, Тося, — сказал он, тяжело дыша. — Не надо.
— Аким, уйди с дороги, — Тося попыталась оттолкнуть его, но он не сдвинулся.
— Тихон ушёл, — сказал Аким. — Собрался и ушёл.
Полчаса назад. Сказал — к дядьке, в город.
Ногу лечить.
Или не ногу — не знаю. Но ушёл. Записку оставил.
Тебе.
Тося выхватила записку. Развернула дрожащими руками. Читала долго — губы её шевелились, глаза бегали по строчкам.
Потом лицо её изменилось.
Сначала стало белым, как бумага. Потом красным. Потом снова белым.
— Что там? — спросила Клавдия Петровна.
Тося молча протянула записку матери. Клавдия Петровна взяла, прочитала.
Лицо её не дрогнуло — только губы сжались в нитку.
Ася стояла в стороне, не двигаясь. Ей не дали прочитать.
Но она и так знала, что там написано.
«Тося, прости. Не могу больше. Уезжаю. Ребёнка не бросаю — пришлю деньги.
А про нас — забудь.
Не любил тебя никогда. Прости дурака. Тихон».
Тося стояла посреди горницы, глядя в одну точку.
Плечи её тряслись, но она не плакала. Молчала.
Долго
. Потом повернулась к Асе.
— Слышишь, сестра? — сказала она голосом, в котором не было ничего человеческого.
— Он уехал. Из-за тебя
. Из-за тебя он меня бросил. Из-за тебя мой ребёнок без отца расти будет.
Будь ты проклята, Аська.
Она развернулась и вышла. Не хлопнула дверью — закрыла тихо, аккуратно, будто боялась разбудить кого-то.
Ася осталась стоять.
Мать положила записку на стол, села на лавку, ссутулилась
. Аким переминался у порога, не зная, куда деть себя.
— Ась, — сказал он. — Я не знал, что он уедет. Честное слово
. Он ничего не говорил.
— Всё, Аким, — ответила Ася глухо. — Иди.
Не надо сейчас.
Аким вышел. В горнице стало тихо — только часы тикали на стене да мухи жужжали над столом.
Ася подошла к окну.
За стеклом — августовский вечер, багровое солнце садится за лес, калина у плетня горит красным огнём. Всё как всегда.
Но ничего уже не будет, как всегда.
— Мам, — сказала она, не оборачиваясь
. — Я ничего не делала. Честное слово.
— Знаю, дочка, — ответила мать. — Знаю.
— Почему же тогда мне так больно?
Клавдия Петровна не ответила. Встала, подошла к дочери, обняла её за плечи. Так и стояли — молча, глядя в окно на красную калину.
За окном смеркалось. Где-то на реке кричала выпь — тоскливо, надрывно, будто оплакивала кого-то.
А может, и правда оплакивала.
. Продолжение следует.
Глава 4