***
***
Шло время. Оно текло неспешно, как полноводная река, неся на своей глади и тихие, светлые дни, и редкие, но острые камни печалей. Дом Егора и Маши наполнился новыми голосами, новым смехом, новой, суетливой и счастливой жизнью. Затяжелела Маша и в положенный срок, в жарко натопленной бане, родила сына: крепкого, голосистого, с тёмным пушком на голове и глазами, которые уже в первые недели смотрели на мир с таким серьёзным, почти взрослым любопытством, что Варвара, принимавшая роды, только ахала и крестилась.
Назвали первенца в честь деда, Глебом. А через два года родился второй, тоже сын, тоже красавец, как две капли воды похожий на отца: те же светлые, лучистые глаза, тот же разрез губ, тот же упрямый подбородок, что и у Егора. Только волосом потемнее да нравом поспокойнее. Назвали его Игорем, в честь давнего друга боярина, который когда-то вытащил мальчишку-сироту из нищеты и поставил на ноги.
Мальчишки росли не по дням, а по часам: шустрые, смышлёные, они уже в три года бегали по двору босиком, не боясь ни крапивы, ни колючек, и слушались только Машу и отца. Холопы их побаивались - слишком умны были для своих лет, слишком пристально смотрели на мир, слишком многое понимали. А Настенька, старшая, росла им первой помощницей и нянькой. Она за ребятишками присмотрит, и кашу разогреет, и братьев укачает, когда мама занята. Красавицей она становилась: тоненькая, светловолосая, с глазами родной матери, которые Егор вспоминал с такой щемящей, тихой грустью. И мачеху свою, Машу, Настя обожала с первого дня, как та появилась в их доме, с того самого утра, когда прижала перепуганную, избитую девочку к груди и сказала: «Ты теперь моя». Маша отвечала ей тем же, любила как родную, не делая различия между ней и своими кровными сыновьями. И Настя, чувствуя эту любовь, расцвела, расправила плечи, перестала вздрагивать по ночам. А если и снилось что-то страшное, бежала к Маше, та обнимала, шептала что-то тихое, и страх уходил, таял, как утренний туман.
Всё хорошо и ладно было в их семье на зависть соседям, на радость близким. Дом стоял полной чашей, и люди, глядя на Егора и Машу, на их детей, на их улыбки, на то, как он смотрит на неё, а она на него, понимали: есть на свете счастье, настоящее, без прикрас, то, которое не купишь ни за какие деньги, ни за какие походы.
Но время не щадит никого.
Умер Глеб: состарился, ослаб, и однажды утром не проснулся, ушел в иной мир тихо, спокойно, как и жил, без криков, без суеты. Варвара, его верная жена, очень горевала, осунулась, состарилась в одночасье, и через год отправилась следом за ним, словно не могла без него, словно душа её истомилась в разлуке и попросилась восвояси.
Похоронили их рядом, на деревенском погосте, под старой берёзой, которую когда-то посадил сам Глеб. Маша часто ходила туда, сидела на лавке, молчала, и лес, окружавший погост, шелестел ей что-то своё, утешающее, древнее.
Братья: Иван, Павел, Семён и маленький Санька, давно жили своими домами. У каждого была семья, дети, хозяйство, свои заботы и радости. Они иногда навещали Машу, привозили гостинцы, и дом наполнялся шумом, смехом, голосами племянников, которые бегали по двору, дразнили собак. Маша радовалась этим встречам, но знала: каждый живёт своей жизнью, и это правильно, так и должно быть.
Егор тоже старел, хотя все еще ходил в походы, воевал, но уже не с той безумной, молодецкой удалью, как раньше, а с оглядкой, с умом. Возраст давал о себе знать: спина побаливала, раны старые ныли в непогоду, и глаза, светлые, лучистые, уже не видели так далеко, как в молодости. Но он не жаловался, не ныл, только иногда, сидя вечером у печи, гладил Машу по голове и говорил:
— Хорошо, что ты у меня есть и дети, остальное неважно.
И Маша кивала, прижималась к нему, и думала о том, как быстро летит время. Ещё вчера они стояли на лесной поляне, и Берегиня благословляла их, а сегодня уже сыновья бегают, и Настя невеста, и седина в волосах Егора, не то чтобы много, но уже заметно. Хотя есть еще сила в руках, ловкость, опыт, но уже не молод Егор.
Боярин, друг Егора, тот самый, что когда-то подобрал его, мальчишку-сироту, вырастил и на ноги поставил, часто заезжал к ним в гости, привозил подарки детям, подолгу сидел с Егором за столом, пил взвар, который варила Маша, и разговаривал: о походах, о политике, о том, что делается на свете, о том, какие племена бунтуют, какие смиряются, и куда князь пошлёт дружину в следующий раз.
Боярин был человеком необычным, очень разумным, холодным и отстранённым, каким-то… ненастоящим, что ли. Он смотрел на мир так, будто видел его со стороны, будто знал наперёд, что случится через день, через год, через десять лет, через столетия. Слова его были точны, решения безошибочны, и люди, слушая его, дивились: откуда в нём столько мудрости? Он был ещё не стар, лет сорок с небольшим, но казалось, что за его плечами не одна, а много жизней. Он не суетился, не горячился, не поддавался эмоциям, и это пугало тех, кто не знал его близко. А кто знал – привыкли и верили ему безоговорочно, потому что он никогда не ошибался.
— Мне иногда кажется, — секретничал с Машей Егор, когда боярин уезжал, и они оставались вдвоём, — что ему известно такое, что нам и не снилось, будто он видит будущее или знает то, чего знать не может. Вот смотришь на него, и будто не из нашего он времени, пришёл откуда-то издалека.
Маша молчала, улыбалась, кивала, но ничего не говорила, потому что знала тайну боярина, ту, которую не расскажешь мужу, даже самому любимому. Ту, которую хранят Берегини, и передают друг другу, как драгоценность, как знание, которое не для всех.
В нем было две души, слитые в одну. Одна — своя, исконная, рождённая в этом теле, в этом времени, в этом суровом мире мечей и щитов, деревянных крепостей и языческих капищ, а вторая пришлая, из будущего, из такого далёкого, такого невообразимого, что у Маши захватывало дух, когда она впервые это увидела.
Случилось это случайно. Боярин, протягивая ей кубок с вином, задел пальцами её руку — на миг, на одно короткое касание, но для Маши этого хватило. Как Берегиня, она могла, прикоснувшись к человеку, увидеть всю его жизнь, все его тайны, все знания, которые он нёс в себе. Не всегда, не хотела этого, не лезла в чужие души без спроса, но иногда, если человек сам открывался, если касание было случайным, а дар требовал знания, видения приходили сами.
И тогда она увидела железных птиц, летящих в небе выше облаков, огромные города, в которых люди живут в каменных ульях, а по улицам бегут железные повозки без лошадей, увидела свет, который зажигается от пальца, и ящики, в которых движутся маленькие люди, и голоса, доносящиеся из пустоты. Увидела такие знания, такие тайны мироздания, что у неё закружилась голова и на миг показалось, что она сходит с ума.
Но она быстро пришла в себя, потому что бабка Марфа учила её: мир больше, чем мы видим. Время не линейно, оно течёт, как река, но иногда в этой реке случаются водовороты, и прошлое встречается с будущим, души переселяются из одного тела в другое, из одного времени в другое. Берегини знают это, хранят эту тайну и не рассказывают никому, потому что люди не готовы, люди боятся того, чего не понимают. А боярин просто нёс в себе две жизни, и это не делало его ни плохим, ни хорошим, просто он был другим.