Месяц, который она провела без него, растянулся в бесконечность.
Катерину перебросили на соседний участок фронта — там готовили наступление, и снайперские пары требовались для подавления огневых точек противника. Её поставили в пару с пожилым сибиряком дядей Гришей, который на гражданке был лесником и чувствовал лес, как собственную ладонь.
— Ты, девка, злая, — сказал он ей после первого совместного выхода. — Это хорошо. Злой снайпер — живой снайпер. Но ты ещё и тоскующая. А тоскующая — мёртвая. Выбирай.
Она выбрала злую.
Они работали чисто: дядя Гриша был наблюдателем, она — стрелком. За две недели у неё стало восемь подтверждённых целей. Немцы прозвали её «Лесная ведьма» — по слухам, в их радиоперехватах говорили, что на этом участке появилась снайперша, которая бьёт без промаха с любого положения.
Катерина не гордилась. Она просто делала работу. Каждый выстрел отдавал в груди глухим, коротким толчком — и каждый раз она представляла, что стреляет не в абстрактного врага, а в того, кто два года назад отнял у неё Андрея. В каждого, кто носил такую же форму.
В конце апреля её часть отвели на переформирование. И там, на привале, в колонне раненых, возвращающихся из госпиталя в строй, она увидела его снова.
Он шёл с палкой, припадая на левую ногу, но уже без бинтов. Форма висела мешком — за месяц он потерял ещё килограммов пять. Но глаза — живые, серые, с той самой чёртикой — увидели её из толпы, и он улыбнулся.
Улыбнулся так, будто не было войны. Будто они встретились на деревенской улице в мирном июле.
Катерина бросилась к нему, не думая, что кругом люди, что командир смотрит из окна штабной землянки, что снайперу не положено бегать и кричать. Она просто бежала — и на середине пути споткнулась о корень, упала в грязь, расцарапала ладони. Он помог ей всиать, и они замерли так — посреди раскисшей дороги, среди грузовиков и солдат, в чужой серой шинели поверх гимнастёрки.
— Живая, — сказал он. — Я боялся, что тебя перебросили куда-то на юг.
— Живой, — ответила она.
***
Им дали четыре часа.
Не положено было, конечно. Командир разведроты, капитан с жёстким лицом, долго сверлил Катерину взглядом, потом махнул рукой: «До вечерней поверки. Чтоб как штык».
Они ушли в берёзовую рощу за околицей деревни, где уже несколько лет никто не жил. Сели на поваленное дерево, покрытое мхом. Андрей достал из кармана гимнастёрки кисет — самосад, и начал свертывать цигарку. Руки у него дрожали от напряжения.
— Расскажи, — попросила Катерина. — Всё. Как ты там был. У партизан.
Он помолчал, раскуривая спичку.
— Страшно было, Кать. Не от смерти — от неё уже не страшно. А от того, что забудут. Что там, за линией, мать твоя не знает, жив я или нет. Что ты… — он запнулся. — Что ты выйдешь замуж за кого-нибудь. Писаря из военкомата. С медалью на груди.
— Дурак, — сказала она тихо. — Я и в девках-то за тебя не пошла. Помолвлены были — и всё.
— Помолвлены, — он горько усмехнулся. — Какие наши помолвки сейчас. Глянь вокруг.
Она глянула. Берёзы голые, набухшие почки вот-вот лопнут. Земля чёрная, парная. Где-то за лесом ухают дальнобойные — свои или чужие, уже не разобрать.
— Расскажи про партизан, — повторила она.
И он рассказал. Про отряд в сто двадцать человек, базировавшийся в непроходимых болотах. Про комиссара, который читал вслух сводки Совинформбюро и плакал, когда сообщали о взятии городов. Про девушку-санинструктора Зину, которая вытаскивала раненых под пулями, а потом погибла от мины, когда стирала бинты в полынье.
— Она была на тебя похожа, — сказал Андрей, не глядя на Катерину. — Чуть-чуть. Волосы такие же — русые, в косу. Я на неё смотрел и думал: если б не Катька, может, и… — Он замолчал, затянулся и закашлялся.
— А теперь? — спросила Катерина спокойно. — Думаешь?
— Теперь нет, — он поднял на неё глаза. — Теперь ты рядом. Живая. Злая. Вон, говорят, ты уже «Лесная ведьма» у немцев в сводках. А я — Ветров. Человек без документов. Кто из нас больше призрак — ещё вопрос.
Она взяла его за подбородок, повернула к себе. Шрам над бровью — белый, застарелый. Ссадина на скуле — свежая. Глаза — усталые.... И губы — сухие, потрескавшиеся, но тёплые, когда она поцеловала их.
— Никто не призрак, — сказала она. — Ты живой. Я живая. А то, что было два года — это была смерть. Но она кончилась. Слышишь?
Он не ответил. Только обнял её — осторожно и уткнулся лицом в её плечо. И стояла над ними тишина, редкая, драгоценная, как глоток воды в пустыне.
***
Вернулась она затемно. Командир взглянул на её лицо — и ничего не сказал. Только буркнул: «Ветрова твоего в нашу разведку определили. Так что будете видеться. Если живы оба останетесь».
«Если» — это слово висело в воздухе, как затяжной дым.
В ту ночь Катерина не спала. Сидела у выхода из блиндажа, смотрела на звёзды и вспоминала. Как они познакомились — в тридцать девятом, на танцах в клубе. Андрей тогда был смешной — стриженый под машинку, в галифе пузырём, топтался у стенки, не решаясь пригласить её. Она сама подошла. Сказала: «Танцевать умеешь?» — «Не-а», — ответил он. «Я научу», — сказала она.
И научила. Всему научила. И танцевать, и любить, и ждать.
А теперь учила другому — выживать. И убивать.
Она зажмурилась и прошептала в темноту:
— Жди меня. Я вернусь.
Не ему. Себе. Потому что только так можно было не сойти с ума — повторять эти слова, как заклинание. Как молитву. Как приказ.
***
На следующий день их часть подняли по тревоге. Немцы пошли в прорыв на стыке двух армий. Снайперов бросили на прикрытие отхода пехоты.
Катерина заняла позицию на чердаке школы — единственном уцелевшем здании в деревне. Рядом с ней, в паре метров, устроился дядя Гриша с биноклем. Внизу, в окопах, стреляли из всех стволов.
Она увидела его в прицел случайно. Андрей бежал с группой разведчиков к лесу, прикрывая отход. Сзади, метрах в трёхстах, из подбитого бронетранспортёра выбирался немец и разворачивал пулемет...
Катерина не думала. Выдох. Плавный спуск.
Пулемётчик упал, даже не поняв, что случилось.
Андрей обернулся на звук выстрела — и посмотрел прямо на чердак школы. Она знала, что он не может её увидеть — далеко, темно. Но он посмотрел. И приложил руку к каске — короткое, почти небрежное движение. Спасибо.
— Хорош любоваться, — проворчал дядя Гриша. — Вон справа, у сарая, корректировщик . Снимай.
Она сняла. И ещё одного. И ещё.
К вечеру у неё было шесть побед. Наградной лист обещали подписать назавтра.
Но Катерине было всё равно. Она считала не убитых немцев. Она считала часы до следующей встречи.
А война — она не считала ничего. Она просто жрала людей. Живых, мёртвых, влюблённых — всех подряд.
***
Ночью, когда обстрел стих, Катерина вышла из школы. Во дворе, привалившись к стенке, курил Андрей. Увидел её — выбросил цигарку, притоптал сапогом.
— Ты сегодня мою шкуру спасла, — сказал он. — Второй раз.
Она подошла ближе, прижалась к нему — холодная, пахнущая порохом и потом. Он обнял её — и они стояли так долго, пока небо на востоке не начало светлеть.
— Кать, — сказал он вдруг. — А если я и правда не Андрей? Если там, под Ржевом, погиб настоящий, а я — просто осколок? Чужая память, чужая форма?
— Тогда я полюбила осколок, — сказала она. — И мне плевать, как тебя зовут. Ты — мой. И ты живой. А остальное — бумажки.
Он ничего не ответил. Только поцеловал её — крепко, жадно, будто в последний раз.
Потому что на войне каждый раз мог быть последним.
Конец третьей главы.