В мае, когда земля окончательно оттаяла и лес наполнился влажным, прелым шорохом, их часть отвели во второй эшелон на пополнение. Это значило, что на десять дней не будет передовой, не будет ночных обстрелов и выстрелов на поражение. Десять дней тишины — невероятная, непривычная роскошь, от которой болели виски.
Андрея определили в разведроту, Катерина всё ещё числилась в снайперской группе дяди Гриши. Но дислоцировались они в одной деревне — Вербилки, семь уцелевших изб на краю сгоревшего леса.
Им выделили угол в баньке на отшибе.
Старая, прокопчённая, с провалившейся крышей над предбанником. Хозяйка — баба Клава, потерявшая на войне мужа и троих сыновей, — только махнула рукой: «Живите, касатики».
В баньке стоял железный буржуйка, трубу вывели прямо в оконную дыру, затыканную паклей. Две деревянные кровати, сбитые из досок, соломенные тюфяки, одно одеяло на двоих — стёганое, в пятнах, но сухое.
В первую ночь они лежали, не смыкая глаз. Рядом — так близко, что Катерина чувствовала дыхание Андрея на своей щеке. И не могла пошевелиться.
— Кать, — сказал он в темноте. — Ты спишь?
— Нет.
— И я нет. Боюсь, если усну — ты исчезнешь.
— Я не исчезну. Я здесь.
Она подвинулась ближе, положила голову ему на грудь. Сердце билось ровно, чуть учащённо. Паэээ
— Андрей… — начала она и запнулась.
— Что?
— Ты боишься?
— Чего?
— Что завтра будет. Послезавтра. Что мы не доживём до конца.
Он долго молчал. Потом взял её за руку, сжал...
— Раньше боялся. Очень. Когда под Ржевом горел, когда из окружения выходил, когда у партизан подрывником работал — каждый день думал: ну всё, сейчас. И ничего, живой. А потом, Кать, перестал бояться. Потому что если ты уже раз сгорел и выжил — значит, тебя кто-то бережёт. Не знаю кто. Может, Бог. Может, ты.
— Не Бог, — сказала Катерина. — Я. Я тебя берегу.
Она приподнялась на локте и поцеловала его — сначала в уголок губ, потом в шрам над бровью, потом в закрытые веки. Он не двигался, только дышал чаще и сжимал её руку так, что хрустели костяшки.
— Катя, — прошептал он. — А если мы не имеем права? Если за это… война, смерть, а мы… мы живы и…
— Мы имеем право, — сказала она твёрдо. — Потому что завтра нас может не быть. И я не хочу умереть, не узнав, какой ты сейчас. Не тот мальчишка с танцев. А тот, кто выжил. Кто вернулся. Мой.
Она провела ладонью по его щеке — колючей, небритой. Опустилась ниже, расстегнула пуговицы на гимнастёрке. Под ней — шрамы. Старые, белые и новые, розовые, ещё не зажившие. Кожа горела под её пальцами.
— Кать, — выдохнул он.
— Молчи, — сказала она. — Молчи и просто будь здесь.
***
Они не спали до утра.
Не так, как в мирной жизни — неловко, стыдливо, со смехом и шёпотом. А по-другому. Жадно, исступлённо, будто старались вместить в одну ночь всё, что у них отняли два года войны. Катерина плакала — тихо, в подушку. Андрей целовал её мокрые щёки, волосы, плечи, каждый новый шрам, которого раньше не было.
На рассвете она уснула у него на руках. Он не шевелился, боясь разбудить, смотрел на её лицо — осунувшееся, бледное, с синими кругами под глазами. И думал о том, что, если бы ему сказали два года назад, что он будет лежать в прокуренной баньке на краю света и держать в руках самую дорогую женщину на земле, — он бы не поверил.
А теперь верил. И боялся потерять.
***
Через три дня пришло пополнение. В деревне стало шумно, тесно, запахло свежим хлебом и новыми шинелями. Катерина и Андрей встречались урывками — у колодца, на опушке леса, в развалинах клуба, где сохранился кусок сцены. Держались за руки, смотрели друг на друга,молчали. Потому что слов не было.
На четвёртый день дядя Гриша, глядя, как Катерина рассеянно сматывает оптику после тренировочной стрельбы, сказал:
— Ты, девка, головой рискуешь. Баба с мужиком на войне — это два врага. Немцы — одни, а вы друг для друга — другие.
— Что вы имеете в виду? — спросила она холодно.
— А то, что когда он уйдёт в разведку, ты будешь бояться. А страх — это ошибка. Ошибка — это труп. Я старых снайперов не учу, но ты сама подумай.
Катерина промолчала. Но ночью, лёжа рядом с Андреем, вдруг спросила:
— Ты боишься за меня?
— Да.
— А если я убью не того? Если промахнусь, потому что буду думать о тебе?
Он повернулся к ней, взял за подбородок.
— Ты не промахнёшься. Ты — «Лесная ведьма». Твоя пуля не знает страха.
— Это моя пуля не знает. А я знаю.
— Тогда не бойся, — он поцеловал её в лоб. — Мы оба уже мертвы. Тот, кто выжил после Ржева — не живёт, а доживает. И ты тоже. А значит — нам терять нечего.
Она хотела возразить, что терять есть что. Но промолчала. Потому что он был прав.
На этой войне у них не было будущего. Было только сейчас. И сейчас — это его руки на её спине, его дыхание на её шее, его сердце, бьющееся в такт её сердцу.
***
На седьмой день их отдых кончился.
Пришёл приказ — разведроте выдвинуться в тыл противника для захвата языка. Снайперам — прикрывать группу на нейтральной полосе.
Катерина стояла на краю деревни, сжимая винтовку, и смотрела, как Андрей затягивает ремни на разгрузке. Он был собранным, спокойным — чужим. Не её Андреем, а разведчиком Ветровым, которому завтра предстояло ползти под пулями.
— Вернись, — сказала она.
— Вернусь, — ответил он. — Ты же знаешь.
— Я знаю.
Она хотела сказать ещё что-то — важное, последнее, на случай если. Но слова застряли в горле. Она только коснулась его щеки — холодной, гладко выбритой — и отступила.
Он ушёл в ночь. Катерина осталась ждать.
И это было тяжелее, чем любой выстрел.
Продолжение следует ....