Не родись красивой 185
Едва Кондрат вернулся, как его снова захлестнула работа. Перед ним поставили новые задачи, и он опять ушёл в них исполнение. День за днём тянулись служебные дела, бумаги, разъезды, чужие заботы, которые по должности становились его заботами. И всё же среди этой круговерти одна мысль не отпускала его ни на час.
Петя.
Николаю Кондрат написал сразу. На этот раз уже без недомолвок, насколько вообще можно было позволить себе в письме. Спросил, что тот думает о дальнейшей судьбе ребёнка. Что намерен делать?
Ответ Кондрат ждал с нетерпением. И когда письмо пришло, долго сидел над ним, мало чего понимая.
Николай писал, что у них с Ольгой нет никакого сына. Что он не представляет, о каком Пете идёт речь. Что Ольгу он видел в пути, и она ехала одна.
Кондрат перечитал эти слова раз, другой, третий. Нет, ошибки быть не могло. Колька не оставил места для догадок. И оттого письмо это оказалось для Кондрата страшнее прежнего молчания.
Мысли у Кондрата путались, но он заставлял себя рассуждать здраво. Сына у Николая не было. Это Колька утверждал с полной определённостью. Но ребёнок у Ольги был. Это тоже несомненно. Значит, одно из двух: или Николай лгал, или сам ничего не знал. Однако в его письме не чувствовалось лжи. Не было там ни увёртки, ни недосказанности, ни той нервной осторожности, которая выдаёт человека, скрывающего правду. Всё было слишком прямо.
Тогда оставалось другое.
Если в дороге Ольга ехала одна, значит, Петя появился у неё уже в Перми.
Но эта мысль тут же упиралась в новую нелепость. Сроки не сходились. Те несколько месяцев, что Ольга провела в Перми, никак не могли вместить в себя и вынашивание, и рождение ребёнка. К тому же Петя был уже не новорождённый младенец, а мальчик, проживший на свете не один месяц. Всё это ломало любую попытку выстроить хоть сколько-нибудь ясную цепь.
От этих мыслей у Кондрата пухла голова.
Он думал об этом днём и ночью, и приходил к одному мнению. Ребёнок этот не Ольгин.
Вывод был жёсткий, но чем дольше Кондрат сопротивлялся ему, тем крепче тот вставал перед ним, как единственно возможный. Петя был связан с Ольгой не кровью, а чем-то другим — случайностью судьбы, чужой просьбой, материнской жалостью, женским сердцем, которое сумело прирасти к чужому ребёнку так, будто он и впрямь стал её сыном.
И эта мысль объясняла многое.
Объясняла, почему Ольга так мучительно цеплялась за мальчика. Почему в больнице первое, о чём она спрашивала, был Петя. Почему тосковала по нему не как женщина, потерявшая надежду, а как мать, у которой вырвали из рук живое существо. Не кровь делала её матерью — любовь. Та страшная, самоотверженная, женская любовь, которая не спрашивает, свой это ребёнок или чужой, если уж сердце признало его своим.
Но тогда вставал другой вопрос. Ещё более тяжёлый.
Чей же Петя сын?
Кондрат силился вспомнить в подробностях разговор с бабкой Ариной, каждое слово, каждую интонацию, каждый случайный оборот, который тогда, может быть, не зацепил слуха, а теперь мог бы что-нибудь прояснить. Но память не помогала. Всё сливалось в одно общее впечатление: старуха говорила о Пете так, будто мальчик и вправду был для Ольги самым близким существом на свете. Не как о чужом ребёнке, временно взятом на руки, а как о своём, выстраданном, выплаканном, вросшем в душу.
И Мария Юрьевна писала о том же. Ольга хватилась мальчика. Не просто встревожилась — нет, её почти сломило известие о том, что Кондрат увёз ребёнка. Так убиваются не о постороннем. Так рвётся сердце у той, для кого ребёнок давно стал частью собственной жизни.
Конечно, проще всего было бы спросить саму Ольгу.
Но на это Кондрат не шёл.
Не хотел писать ей никаких писем. И не потому, что не хватало решимости или слов. Напротив, слов, может быть, как раз было бы слишком много. Но такое письмо стало бы с его стороны крайней неосторожностью. Кондрат хорошо понимал, в каком положении находится Ольга. Если она состоит на учёте, значит, любое её движение, любое письмо, любая живая нитка, протянутая от неё в сторону, может вызвать интерес. А интерес этот редко бывает безобидным. Стоит только кому-нибудь присмотреться внимательнее — и начнутся вопросы. Кто пишет? Почему? О чём? Откуда связь? И тогда в опасность можно было втянуть не только Ольгу, но и всех, кто так или иначе оказался связан с этой историей.
К сожалению, врагов народа в стране меньше не становилось. Напротив, чем дальше, тем шире и беспощаднее разворачивался тот механизм, который был призван их выявлять, разоблачать, вытаскивать на свет — и уже не выпускать. Машина эта работала почти безотказно. Она входила в жизнь людей всё глубже, проникала в дома, в разговоры, в письма, в малейшие связи между людьми. И Кондрат слишком хорошо знал её силу, чтобы позволить себе свои мысли излагать на бумаге.
Ольга и без того натерпелась столько, что ещё раз подставлять её под холодную руку власти было бы настоящим преступлением. Лучше уж оставаться в неведении, чем собственной поспешностью расшатать ту зыбкую устойчивость, на которой теперь держалась её жизнь.
Он надеялся на Николая. Не мог тот оставить такое сообщение без внимания. Уж точно он найдет слова, чтобы спросить жену о ребенке. Кондрат знал, что между ними есть связь и очень надеялся на благоразумность Николая. Ведь кому, как ни ему было лучше всего известно, что бывает с врагами…
Кондрату оставалось только ждать.
И в этом ожидании, рождалась совершенно невероятная мысль. Если Петя и вправду не сын Николая и Ольги, то тогда... тогда мальчик вполне может стать их с Лёлей сыном.
Эта мысль не пугала его. Напротив. В ней было столько внутренней правды, столько неожиданного согласия с тем, как уже сложилась жизнь, что Кондрат всё чаще возвращался к ней снова.
И, может быть, именно поэтому в глубине души ему становилось легче.
Потому что тогда душевное спокойствие Лёли не будет омрачено. Тогда не придётся однажды отрывать от неё ребёнка, вырывать его из дома, где он уже пустил корни в каждое сердце, где его любят так, будто он родился здесь.
Да и сам Кондрат чувствовал к мальчику привязанность.
Это уже невозможно было отрицать. Петя входил в него тихо, без спроса, без громких чувств, но всё крепче. Его смех, его руки, его доверчивость, его лепет, его радость при виде знакомого лица — всё это отзывалось в Кондрате так глубоко, что он порой сам дивился: когда успел этот ребёнок стать ему дорог
И потому ожидание ответа от Николая было для Кондрата не просто делом разума. За этим ожиданием стояла судьба мальчика. Судьба Лёли. Его собственная судьба. Всё как будто сходилось к одной точке, ещё неясной, ещё скрытой, но уже такой значительной, что от неё начинало тревожно и сильно биться сердце.