Не родись красивой 186
Кондрат вернулся домой чуть раньше обычного, в избе стоял тот особенный вечерний порядок, в котором всё было знакомо с детства до последней мелочи. Евдокия вместе с Полиной сидели у подтопка, перебирая семенной лук. Луковицы шуршали в ловких женских руках, от печи тянуло сухим теплом, а у самого порога, присев на корточки, Фрол ладил черенки к лопатам.
— Батюшки! Сынок! — всплеснула руками Евдокия и тут же поднялась, торопливо отряхая передник .
Она уже хлопотала, уже суетилась вокруг него, ещё толком не успев наглядеться, а Кондрат молча раздевался у порога, снимая шинель, шапку, стряхивая с сапог остатки снега. И в этой материнской суете, в этих простых словах, в том, как поспешно она к нему поднялась, было столько живого тепла, что у него на душе невольно смягчилось.
— Ну вот, мать, и вся семья в сборе, не считая Николки, — проговорил Фрол, не поднимаясь, но уже с тем внутренним удовольствием, которое не умел скрывать, когда дети оказывались дома.
— А ты говорила, что теперь уж и не посидим вместе, — продолжал он.
— Да вот так и случается, нежданно-негаданно, — подхватила Евдокия, уже доставая посуду. — Вся жизнь у Кондрата в одних разъездах. Разве это жизнь, сынок? Ни поспать тебе толком, ни поесть...
И голос её сразу дрогнул.
— Ну ладно тебе, мамань, ладно, — негромко сказал Кондрат. — Вот же с вами.
— Так в кои веки с нами, — не унималась она. — А так только ночевать приходишь, и то не всегда.
— Собирай, мать, на стол, — спокойно вмешался Фрол. — Все вместе ужинать будем.
Сказал он это просто, но с тем мужским, хозяйским удовлетворением, когда сам факт общего стола уже кажется добром. И впрямь, не так часто теперь им выпадало сидеть всем вместе.
Полина всё это время с живым любопытством смотрела на брата. Глаза у неё так и бегали по его лицу, по шинели, по усталой, но собранной фигуре. Для неё Кондрат давно уже был не просто старшим братом, а человеком из другой, большой жизни — той, о которой дома говорили вполголоса, с уважением и тревогой.
— Ну что там нового? — не выдержала она.
Кондрат усмехнулся краешком рта.
— Так всё новое. Ты в школу-то ходишь? — спросил он вместо ответа.
Полина утвердительно махнула головой:
— Хожу.
— Тогда знать должна.
— Так я и знаю, — не смутилась она. — К нам газеты приходят.
— Ну, это хорошо.
Но Полина отступать не собиралась. Её девичье любопытство только разгоралось.
— А в городе что нового?
Кондрат уже снимал поясной ремень, и на лице его мелькнуло то знакомое домашним терпеливое раздражение, в котором, впрочем, злости не было.
— Да не знаю, сестрёнка. У меня же там дела, а не посиделки.
Фрол тихо хмыкнул, не то одобряя такой ответ, не то посмеиваясь над Полинкиной неуёмностью. Евдокия уже ставила на стол миски, чугунок, резала хлеб. Всё делала быстро, с поспешной радостью.
Кондрат сел, вытянув уставшие ноги, и вдруг особенно остро почувствовал всю простую крепость этого дома. Всё было по-прежнему, по-старому, и в этом было какое-то редкое, почти забытое утешение.
— А у тебя как дела? Как школа? – спросил он сестру больше для порядка, а не из любопытства.
- Давай, рассказывай брату про свои дела, — подала голос Евдокия. — А то ты своими делами нас всех под монастырь подведёшь.
— Мамань, ну хватит тебе... — Полина сразу покраснела и опустила голову.
— Рассказывай, рассказывай Кондрату.
— Что рассказывать-то? Рассказывать нечего.
— Как это нечего? А про Митьку? — не уступала Евдокия. — Что там с ним? - Кондрат серьёзно посмотрел на Полину. Та только пожала плечами:
— Не знаю.
— Да уж вся деревня почти, наверное, знает, — тяжело вздохнула Евдокия, ставя на стол котелок с дымящейся кашей.
Кондрат молча перевёл взгляд на сестру, и под этим взглядом Полина невольно поёжилась.
— Ну, живёт Митька опять у бабки, — проговорила она тише. — Опять голодает.
— Так, значит, опять у бабки...
— Ну а куда ж ему? — поспешно заговорила Полина. — Нет у него никого. И ничего у него нет. Ему бы в школу.
Евдокия всплеснула руками, а в голосе её прозвучал уже не упрёк даже, а усталое отчаяние. — Ты про кого говоришь? Про сына врагов народа! Ты хоть думай, что у тебя на уме и на языке!
— Да, понимаю, — упрямо ответила Полина, хотя щёки её ещё больше вспыхнули. — Только Митька-то тут при чём? Ну, отец с матерью у него коров да лошадей держали. А у Митьки-то сейчас нет ничего.
Слова её повисли над столом, и в избе сразу стало тише. Фрол, до сих пор молчавший, поднял голову и посмотрел сперва на дочь, потом на Кондрата. А Кондрат сидел неподвижно, только лицо у него стало жёстче.
— Что ты всё «Митька да Митька», — глухо проговорил Фрол. — У каждого своя беда. А ты в эту беду лезешь. Якшаешься с ним, разговоры разговариваешь.
—Никто этого не видит, батя, — быстро повернулась к нему Полина. — Мне его просто жалко. Он же совсем один. Ходит худой, в обносках, нос красный от холода.
Евдокия перекрестилась торопливо и почти шёпотом сказала:
— Как же не видят, коли уже говорят? – мать взволнованно посмотрела на дочь.
Но остановить Полину уже было трудно. Раз заговорив, она точно сама испугалась своей смелости и оттого пошла ещё дальше, будто спасение теперь было только в том, чтобы высказать всё сразу:
Кондрат задумался. Полинкины слова, сказанные с горячностью и почти детской прямотой, не выходили у него из головы. Митька и впрямь был парень не плохой. Даже после того, как семью его выжгло бедой, он не сорвался с места, не ушёл в город, не подался в беспризорщину, не озлобился до последнего. Остался в деревне. Цеплялся за землю, за привычный уклад, за учёбу. Тянулся к наукам — и это в его положении было едва ли не самым поразительным.
— Открыто здесь жить ему нельзя, — вслух произнёс Кондрат. — Ничего хорошего из этого не выйдет. И сам пострадает, и всех, кто рядом с ним, тоже за собой потянет.
Сказано это было жёстко, но без злости.
— Но бросать парня на произвол судьбы тоже не дело, — негромко вставил Фрол. — Ты вот, Кондрат, при власти. А на судьбу мальчишки вроде как и наплевать.
Кондрат поднял глаза на отца.
— Да не наплевать, папань. Надо подумать, как тут быть.
И в голосе его прозвучало то редкое для него внутреннее признание, когда человек уже не отмахивается от чужой беды.
— А ты подумай, Кондрат, подумай, — настойчиво продолжал Фрол. — Петра, можно сказать, ни за что отправили. Всю семью со свету сжили. Ну ладно, отец с матерью. А дети почему страдают? Маринка тоже канула...
На этих словах что-то тяжело шевельнулось в груди у Кондрата. Имя Марины, произнесённое вслух, сразу подняло из глубины памяти то, что он и сам не любил тревожить лишний раз. Всё смешалось в одном узле: давняя вина, боль, неясность, тюрьма, пропавшая судьба. Но он удержал лицо неподвижным.
С отцом он был согласен. Митька и вправду оставался последним, что уцелело от семьи Завиваевых. Последний живой след. Последняя нитка.
— Ладно, папань, — сказал он после паузы. — Что-нибудь придумаем.
Фрол посмотрел на него серьёзно, с надеждой, которую не пытался скрыть.
— Ты уж давай, сын, постарайся. Вся деревня про него знает, сочувствует. Исподтишка куски суют. И парень побираться вынужден.
— А ведь он не глупый, — тут же не удержалась Полина. —Учиться хочет. Он все задачки и все примеры решает...
— Цыц, девка! — вдруг поднял голос Фрол. — Молчи! А то беду на нашу голову приведёшь. Задачки он решает!
Евдокия, до сих пор молчавшая, медленно перекрестилась.
— Господи, помоги... Только бы без новой беды.
— Чего это мы всё про Митьку да про Митьку? — поспешила перевести разговор Евдокия. — Ты-то сам как, сынок? Как дела твои? Жениться бы тебе пора...
Сказано это было не столько для того, чтобы вызнать что – нибудь у Кондрата, сколько затем, чтобы увести всех от тяжёлой темы. Евдокия давно знала: о себе Кондрат говорить не любит. Слово из него не вытянуть. И потому этот её материнский разговор был, скорее, привычным, почти ритуальным.