Прошла неделя, и Великий Овраг перестал казаться Константину декорацией к мрачному фильму. Он быстро освоил маршрут: тридцать минут бодрым шагом через старый городской парк, мимо заснувших фонтанов и купеческих особняков — и он у тяжелых дверей библиотеки. Ходьба помогала привести мысли в порядок перед рабочим днем…
Работа захватила его с головой. Маргарита Сергеевна, убедившись в его аккуратности, поручила ему разбор залежалого архива в цокольном этаже. Это были горы книг, годами стекавшиеся сюда из закрытых сельских читален, с чердаков старых домов и из случайных закупок на аукционах, где лоты продавали на вес за бесценок.
Костя чувствовал себя золотоискателем. Весь день он проводил в облаке книжной пыли, вооружившись перчатками, мягкой кистью и респиратором. Работа была монотонной, но азартной: нужно было отделить плесневелый хлам от того, что еще можно спасти.
К пятнице его улов впечатлял. Среди груды советских учебников он откопал прижизненное издание стихов забытого поэта XIX века и несколько церковных книг с удивительно сохранившимися кожаными переплетами. Костя бережно расчищал корешки, чувствуя, как под пальцами оживает история… Его не пугали ни холод подвала, ни одиночество — здесь, среди стеллажей, он наконец-то был в своей тарелке.
Вечерами он возвращался в дом Василия Ефимыча, который стал казаться ему уютным коконом. Он уже знал, какая половица скрипит в коридоре, и научился с первого раза попадать ключом в тугую скважину.
К декабрю Великий Овраг окончательно занесло снегом. Путь до библиотеки теперь занимал сорок минут — Костя протаптывал тропинку в сугробах, кутаясь в пальто. За три месяца работы он стал в архиве своим: Маргарита Сергеевна всё чаще оставляла его одного, доверяя ключи от самых дальних секций. Тот вечер выдался особенно вьюжным. Ветер выл в вентиляционных отдушинах подвала, а Костя, щурясь от света настольной лампы, заканчивал разбор очередной партии книг…
На самом дне обычного дощатого ящика реставратор вдруг наткнулся на массивный фолиант в потемневшем кожаном переплете. Книга была старой, века восемнадцатого, с осыпающейся позолотой на корешке и тяжелыми латунными застежками, одна из которых была вырвана с мясом.
Работая мягкой кистью, Костя заметил странность: задний форзац книги казался неестественно толстым и жестким. Опытный глаз реставратора сразу уловил подвох — последние страницы были аккуратно, почти ювелирно приклеены к задней части обложки.
— Ну-ка, посмотрим, что ты прячешь... — прошептал он, доставая из набора тонкий костяной стек.
Дыхание перехватило. С предельной осторожностью, миллиметр за миллиметром, он начал поддевать край плотной бумаги. Старый клей поддался с сухим, едва слышным треском, похожим на шепот. Когда скрытая полость наконец открылась, Костя замер.
В тайнике, вклеенном в древний переплет, лежала тонкая тетрадь. Она явно была моложе самой книги — судя по качеству бумаги и линовке, начало или середина двадцатого века. Потрепанные края, пятна сырости и выцветшие чернильные разводы на обложке говорили о том, что её часто прятали от чужих глаз.
Костя бережно вытянул находку. На первой странице красивым, с завитушками, почерком было выведено всего одно слово, от которого по спине пробежал холодок: «Дневник». Но даты под словом стояли странные, словно зашифрованные…
Парень оглянулся на пустую лестницу, ведущую наверх в библиотеку. В подвале воцарилась тяжелая, звенящая тишина. Только мерный гул отопления… Он понял, что эту находку не внесет в общий реестр. По крайней мере, не сегодня.
Одним точным движением Костя скользнул тетрадью в боковой карман своей сумки, спрятав её между набором скальпелей и старой ветошью. Сердце заколотилось чаще. Впервые за всё время он чувствовал себя не реставратором, а вором, хотя крал он, по сути, макулатуру, которая официально даже не числилась в списке.
— Почитаю дома, в тепле, — прошептал он себе под нос, натягивая куртку.
***
Выйдя из библиотеки, он окунулся в декабрьскую темень. Снег валил хлопьями, скрывая очертания домов. Костя шел быстро, прижимая сумку к боку. Ему казалось, что за каждым углом, за каждым резным наличником старых усадеб за ним наблюдают сотни глаз.
Когда он наконец добрался до своего дома, он скинул ботинки, прошел в свою комнату и, не раздеваясь, вытащил находку. В тусклом свете настольной лампы с зеленым абажуром тетрадь выглядела еще более ветхой. Костя открыл первую страницу, и его взгляд замер на дате, написанной каллиграфическим почерком: «13 декабря...» — именно сегодня было тринадцатое число.
Костя поудобнее устроился, подвинул настольную лампу и открыл находку.
Первые записи казались сухими и сугубо научными. Автор, судя по всему, был заезжим ученым-натуралистом. Он подробно описывал поведение редких зимородков, оставшихся на незамерзающих участках местной речки, и фиксировал особенности строения лишайников на камнях в окрестных оврагах.
«13 декабря. Температура воздуха — минус пять. Снегопад умеренный. Наблюдал стайку свиристелей у старого тракта. Птицы ведут себя беспокойно, будто чувствуют приближение чего-то большего, чем просто метель…» — читал Костя.
Но чем дальше парень листал тетрадь, тем сильнее менялся почерк автора. Красивый аккуратный почерк стал торопливым и временами неразборчивым, строчки начали «плясать», на полях появились странные чертежи: ломаные линии, пересекающиеся в одной точке, и небольшие, нарисованные от руки таблицы. В них не было логики биологических наблюдений — скорее, это походило на расчеты траекторий или координат. В некоторых ячейках вместо цифр стояли непонятные символы, похожие на схематичные изображения птичьих крыльев или древесных корней, а некоторые ячейки так и остались пустыми.
Костя перевернул еще страницу и замер. Текст обрывался на полуслове, а под ним красовался детальный набросок какой-то части города… какие-то линии… числа…
Ничего не понимая в этих схемах, Костя решил отложить расшифровку чертежей на потом. Он вернулся к самой первой странице, решив прочитать дневник с самого начала, слово за словом, чтобы понять, в какой именно момент обычные наблюдения за птицами превратились в пугающую одержимость...