РАССКАЗ. ГЛАВА 2.
Август пришёл в Змеевку неожиданно — с утренними туманами, паутиной, летающей в воздухе, и с тихой, щемящей грустью, которая бывает только перед концом лета. Яблоки в садах налились, потяжелели, падали на землю с глухим стуком. Калина у плетня покраснела уже почти вся — крупные гроздья горели на солнце, как капли крови.
Ася не уехала в город. Письмо так и лежало в сундуке, под вышивками. Каждое утро она выходила на работу, и каждое утро её взгляд искал на той стороне деревни белый дом с резными наличниками — дом Тихона.
Она видела его редко.
Он работал — то на покосе, то в кузнице у дядьки, то на стройке в соседней деревне. Иногда они встречались на улице — он кивал, она кивала. Ни слова.
Ни остановки.
Но Ася замечала, как он смотрит. Всё так же — долго, пристально, будто хочет что-то прочитать на её лице.
Она отводила глаза и шла мимо.
Тося приходила в родительский дом почти каждый день.
То за хлебом, то за вареньем, то просто поболтать. Она заметно округлилась — пошли слухи, что беременна, но Тося отмахивалась: «Рано ещё, позже — узнаете». Говорила она громко, смеялась часто, но в её смехе Ася стала улавливать что-то новое — будто Тося чего-то боялась.
— Ты чего на меня так смотришь? — спросила Тося однажды, когда они сидели на крыльце, чистили яблоки на сушку.
— А чего мне на тебя смотреть? — Ася не подняла головы.
— А вот так и смотришь. Будто жалеешь. Или завидуешь. Не пойму.
Ася усмехнулась:
— Чему завидовать-то? Муж у тебя, дом.
Сама завидовать должна — я свободная, как птица.
Тося хмыкнула, откусила яблоко:
— Птица ты. Синица в клетке.
Вон Аким на тебя заглядывается — хоть бы вышла за него.
— Аким — друг, — коротко ответила Ася.
— И ты меня не сватай.
— А чего? Мужик работящий, не пьёт, весёлый.
Жили бы припеваючи.
— Зачем мне Аким? — Ася подняла глаза на сестру.
— Я тебе не мешаю.
Живи со своим Тихоном и не лезь в мою жизнь.
Тося замолчала. Долго смотрела на Асю — изучающе, по-новому.
Потом сказала тихо:
— Ты на него не смотришь?
— На кого?
— На Тихона.
У Аси внутри всё оборвалось, но лицо не дрогнуло. Она спокойно взяла следующее яблоко, начала чистить длинной непрерывной лентой.
— С чего ты взяла?
— Не знаю. Чувствую.
— Чувство — не доказательство, — Ася улыбнулась.
— Ты бы, Тося, меньше пила. У тебя паранойя.
Тося засмеялась — облегчённо, громко:
— Дура ты, Аська! Я же тебя люблю. Просто… сама не знаю.
Бабское всё.
Она обняла сестру, чмокнула в макушку и ушла, прихватив банку варенья.
Ася осталась на крыльце одна. Руки дрожали. Яблоко выскользнуло, упало в траву.
Она сидела и смотрела, как солнце клонится к закату, как тени становятся длиннее, как на той стороне деревни в доме Тихона зажигается свет.
«Заметила, — подумала она. — Значит, скоро всё рухнет».
""*"*****
Августовская гроза в деревне — это не то, что весной.
Она приходит внезапно, с чёрной стеной, с ветром, который ломает ветки, с градом, что барабанит по крышам, как пули. За час до неё становится душно — нечем дышать, пот течёт градом, а над лесом собираются тучи — тяжёлые, свинцовые, с фиолетовым отливом.
Ася в тот день ходила в лес за грибами.
Взяла корзину, ушла с утра, затерялась в осиннике.
Домой собиралась вернуться к обеду, но забрела далеко — туда, где старая лесная дорога выходит к реке.
Там было красиво: берёзы с белыми стволами, папоротник в рост человека, тишина, только дятел стучит где-то высоко.
Грозу она услышала сначала как далёкий гул.
Потом гул повторился, ближе, и ветер ударил по вершинам — зашумели сосны, закачались берёзы, по земле побежали тени.
Ася спохватилась.
До деревни — километра три. Не успеть. Она огляделась — неподалёку стояла старая лесная сторожка, брошенная, без двери, но с крышей
. Туда и побежала.
Влетела внутрь за секунду до того, как небо раскололось пополам.
Гром ударил так, что земля задрожала.
Ливень хлынул стеной — не видно ни зги. Ветер завывал в щелях, сторожка скрипела, но держалась.
Ася села на пол, обхватила колени. В руках — корзина с подберёзовиками и лисичками.
Платье промокло насквозь, волосы слиплись, по спине бежали холодные струи.
Она дрожала — не то от холода, не то от страха.
И тогда в дверном проёме появился Тихон.
Он был в мокрой рубахе, прилипшей к телу.
В руках — топор. Видно, тоже работал в лесу — дрова рубил, не успел уйти. Увидел Асю, остановился.
— Ты? — сказал он.
— Я, — ответила она.
Голос дрожал.
Он вошёл, бросил топор в угол. Встал у стены, подальше от неё. Молчал. Гром грохотал один за другим, молнии били где-то рядом — сторожевая изба сияла белым светом на секунду, а потом снова погружалась в темноту.
Ася смотрела на него.
В темноте его лица не было видно, только силуэт — широкие плечи, высокая фигура. Она чувствовала запах мокрой кожи, дождя и чего-то ещё — своего, мужского, отчего кружилась голова.
— Не бойся, — сказал он. — Гроза скоро пройдёт.
— Я и не боюсь, — ответила она. — Я замёрзла.
Он молча снял с себя рубаху. Швырнул ей:
— Надень.
Рубаха была тёплая, ещё хранила его тепло.
Ася натянула её поверх своего платья — длинная, до колен, пахла табаком и потом. Она закуталась, прижалась к стене.
— Спасибо, — сказала тихо.
Он сел напротив, на перевёрнутый ящик. В темноте она видела его голые плечи, грудь, на которой блестели капли дождя.
Отвернулась.
— Ась, — сказал он.
— Что?
— Я думал, ты уехала.
— Куда?
— В город. Ты письмо же получила.
Ася промолчала.
— Почему не уехала? — спросил он.
— Не захотела.
— Врёшь.
Она подняла голову. В темноте их глаза встретились — она не видела, но чувствовала.
— Не твоё дело, Тихон.
Он встал. Подошёл ближе. Сесть не сел — стоял над ней, заслоняя свет, если бы он был.
— Моё, — сказал он глухо.
— Потому что я тоже не сплю ночами.
Потому что на Тоську смотрю — а тебя вижу. Потому что, когда ты на мосту стояла с этим письмом, я хотел его у тебя вырвать и порвать.
— Не смей, — прошептала Ася. — Не смей так говорить.
У тебя жена. Моя сестра.
— А я не про то. Я про то, что ты мне покоя не даёшь.
Гром ударил снова, такой силы, что сторожка подпрыгнула. Ася вскрикнула — не от страха, от неожиданности.
Тихон шагнул к ней, протянул руку. Она отшатнулась.
— Не трогай.
— Не трону, — сказал он.
Опустил руку. Отошёл к стене, сел, упёрся спиной в доски.
— Не бойся. Я не зверь.
Они сидели в темноте. Дождь стихал, гром уходил в сторону, к соседней деревне.
Ася куталась в его рубаху, чувствуя, как постепенно согревается. Тихон молчал.
Она тоже.
Через час дождь кончился. Выглянуло солнце — низкое, красное, предзакатное. Ася вышла из сторожки, зажмурилась от света. Всё вокруг блестело — трава, листья, паутина. Воздух пах озоном и мокрой корой.
Тихон вышел следом. Забрал у неё рубаху — молча, не касаясь рук. Надел, застегнул пуговицы.
— Пойдём, провожу, — сказал он.
— Не надо. Одна дойду.
— Провожу, — повторил он твёрдо.
Они шли по лесной дороге. Он — впереди, она — за ним, на три шага. Ни слова. Только хруст веток под ногами и редкие капли, падающие с листьев.
У околицы он остановился.
— Ась.
— Что?
— Ты на меня не сердись.
— Я не сержусь. Я ничего не чувствую, — сказала она и пошла к дому, не оборачиваясь.
Дома её встретила мать — с мокрым полотенцем, с криком: «Где тебя носило? Я уж думала, утонула где!» Ася отмахнулась, прошла в горницу, легла на кровать.
Глаза закрыла — и увидела его: голые плечи, блестящие от дождя, и лицо в полутьме, и голос: «Ты мне покоя не даёшь».
Она вцепилась в подушку, закусила губу.
«Господи, — подумала она. — Что же это будет? Ведь не остановится он. И я не остановлюсь».
За стенкой мать гремела посудой, бормотала себе под нос.
В печи трещали дрова. Августовский вечер вползал в окна синими сумерками.
Ася повернулась на бок, свернулась калачиком.
На подоле платья осталось мокрое пятно — там, где она прижимала к себе его рубаху.
Она не стала стирать это пятно. Лежала и смотрела на него, пока оно не высохло само.
*****
После той грозы в лесу Ася замкнулась.
Не то чтобы она раньше была говорливой — нет, всегда отличалась молчаливостью, за что мать называла её «тютей».
Но теперь даже соседи заметили: идёт по улице, глаза в землю, ни «здравствуй», ни улыбки.
Тётя Нюра, завидев её, качала головой: «Засушила себя девка. Работает как лошадь, а жизни в ней — ни на грош».
Ася не обижалась. Ей было не до обид.
Каждую ночь она видела один и тот же сон: сторожка в лесу, дождь, струи воды по голым плечам, и голос: «Ты мне покоя не даёшь». Просыпалась в холодном поту, долго лежала, глядя в потолок.
Иногда вставала, шла на кухню, пила воду из жбана — холодную, колодезную, — и снова ложилась. Заснуть удавалось только под утро.
Мать замечала её состояние. Клавдия Петровна была женщина себе на уме — не лезла в душу, не задавала лишних вопросов.
Но однажды, когда Ася замешкалась у зеркала, поправляя косу, мать сказала негромко:
— Дочка, ты бы к лекарю сходила. Вон какая жёлтая.
— Здорова я, мам.
— То-то я гляжу — здоровая, а сама как тень ходишь.
Ася промолчала. Мать вздохнула, больше не заговаривала.
Тося приходила реже.
То ли хозяйство закрутило, то ли что-то другое.
Но в середине августа она появилась на пороге родительского дома с таким видом, что у Аси ёкнуло сердце.
Тося была без платка, волосы растрёпаны, глаза красные — будто плакала.
Вошла, бросила сумку на лавку, села к столу.
— Мать, дай чаю, — сказала хрипло.
Клавдия Петровна глянула на неё, но ничего не спросила. Поставила чайник, достала чашки.
Ася сидела в углу, чинила рубаху — иголка в руках дрожала, но она делала вид, что сосредоточена на стежках.
— Что случилось-то? — спросила мать, когда чай был налит.
Тося отхлебнула, поморщилась — горячо.
— Тихон вчера допоздна не приходил.
— Мало ли. Работал, небось.
— Не у дядьки он был.
Я сходила, спросила.
Дядька сказал — ушёл после обеда, сказал, что в лес по грибам.
Ася опустила голову ниже. Иголка вошла в палец — она не почувствовала.
— А я пошла в лес, — продолжала Тося, глядя прямо перед собой. — Нашла его.
Сидел у реки, на том месте, где старая сторожка.
Один. Курил. Я спросила — где был? Молчит. Потом говорит: «Гулял». Гулял! В лесу ночью! Один!
— Может, правда гулял, — мать пожала плечами. — Мужикам иногда охота побыть одним.
— Не в этом дело, — Тося поставила чашку, повернулась к Асе.
— Я к чему веду-то.
Ася подняла глаза. Спокойно, ровно.
— Ко мне, что ли?
— А к кому же? — Тося усмехнулась — невесело, с горечью.
— Я же вижу, Аська.
Я не слепая.
Как он на тебя смотрит. Как ты отворачиваешься. Думаешь, я не замечала?
— Чего ты мелешь? — Ася положила рубаху.
— Тихон — муж твой.
Мне он никто.
— Никто? — Тося встала. — А в лесу вы с ним вдвоём во время грозы не были?
У Аси внутри всё оборвалось.
Она не знала, откуда Тося узнала. Может, кто видел. Может, сам Тихон сказал. Но врать было поздно.
— Были, — сказала она тихо. — Случайно.
— Случайно? — Тося повысила голос. — Случайно вы в одной сторожке оказались?
Случайно он тебе рубаху свою дал? Случайно вы вместе до околицы шли?
— Ты за нами следила, что ли? — спросила Ася, чувствуя, как в груди поднимается злость.
Редкая для неё, глухая, тяжёлая злость.
— Следила! — крикнула Тося. — Потому что муж у меня!
Потому что сестра родная! Потому что я не дура!
Клавдия Петровна стояла у печи, молчала, сцепив руки на груди.
Лицо её было непроницаемо, но в глазах — боль.
Мать всё поняла давно. Просто молчала, ждала, когда само рассосётся. Не рассосалось.
— Тося, сядь, — сказала мать тихо. — Не кричи.
— Не буду я сидеть! — Тося заметалась по горнице, как зверь в клетке.
— Он мне вчера говорит: «Отстань, устал».
И отворачивается. К стенке.
Вторую неделю спит на лавке! Я ему — поговорим, а он — молчок!
Что я ему сделала?
Чем я хуже?
Последние слова ударили Асю, как пощёчина. Она встала, выпрямилась.
— Ты, Тося, не смей меня с собой равнять.
Я тебе ничего не сделала. Я слова ему не сказала.
Ни взгляда, ни намёка. Что у него в голове — не моя вина.
— А чья? Моя? — Тося остановилась, уставилась на сестру. — Я его любила.
Замуж за него пошла. Дом вела. А он на тебя смотрит!
На тебя, мышь серую!
— Хватит! — рявкнула мать так, что обе сестры вздрогнули.
Клавдия Петровна редко повышала голос. Но когда повышала — замолкали все.
— Две бабы, а ума нет на троих. Тося, ты мужа своего спроси — чего он хочет.
Ася, ты в чужие дела не лезь.
А вы обе — перестанете друг другу грызть глотки.
Ясно?
Тося вытерла слёзы рукавом, подхватила сумку.
— Ясно, — сказала она глухо. — Всё мне ясно.
И вышла, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла.
Ася осталась стоять посреди горницы. Руки опущены, лицо белое.
— Мам, я правда ничего…
— Знаю, дочка, — мать подошла, обняла её. — Знаю. Беда наша, что он тоже человек.
И сердце у него есть.
Ася уткнулась в материнское плечо. Не плакала — не могла. Стояла сухая, твёрдая, как та самая калина, что краснела за окном.
— Что мне делать, мам?
— Жить, — ответила Клавдия Петровна. — Жить, дочка. Другого не дано.
*****
Через два дня Аким пришёл к Асе. Вечером, когда она выгоняла корову со двора
. Он стоял у калитки, переминался с ноги на ногу, мял в руках папиросу.
— Ась, поговорить надо.
— Говори.
— Не здесь. Пойдём к реке.
Они спустились к Змеевке, сели на мост. Вода текла тёмная, спокойная, отражала звёзды.
Аким долго молчал, потом выдохнул:
— Тихон ко мне приходил.
Ася не ответила.
— Он, Ась… Он не в себе. Говорит: «Уйду от Тоськи. Не могу с ней».
Я ему — сдурел? А он — «люблю другую».
— Зачем ты мне это рассказываешь? — спросила Ася тихо.
— А затем, что ты — та самая.
Другая. Я не слепой, Ась.
Я давно всё понял. Ещё на свадьбе, как ты на него глянула
. Думаешь, я не видел? А потом он — на тебя.
Искры летели.
Ася закрыла лицо руками.
— Аким, ради бога, молчи. Что мне делать? Сестра родная.
Мать убивать будет. Вся деревня пальцем покажет.
— А он? — спросил Аким. — Он-то тебе зачем? Скажи правду.
Ася убрала руки. Посмотрела на тёмную воду, на звёзды, на дальний берег, где стоял лес.
— Не знаю, — сказала она. — Зачем он мне? Зачем я ему?
Зачем всё это?
Может, уехать?
— Уезжать не надо, — сказал Аким серьёзно. — От себя не уедешь. Я знаю.
Он помолчал, потом добавил:
— А Тоська… она баба злопамятная. Отомстит. Берегись.
Аким ушёл, а Ася сидела на мосту до полуночи.
Смотрела на воду и думала. Вспоминала, как Тихон глянул на неё в первый раз — на мосту, тогда, весной.
Как кивнул. Как потом на свадьбе искал глазами.
Как в лесу сказал: «Ты мне покоя не даёшь».
«А я тебе даю? — думала она. — Мне бы своего покоя на грош».
Она поднялась, пошла домой. У крыльца остановилась. Из открытого окна доносился голос матери — она молилась перед сном, шептала знакомые с детства слова:
«…Господи, спаси и помилуй. Рабу Твою Анастасию. Рабу Твою Антонину. Раба Твоего Тихона. Вразуми их, Господи, не дай согрешить…»
Ася слушала, и слёзы наконец потекли — тихо, без всхлипов, по холодным щекам.
Она вошла в дом, легла на кровать. Мать перестала молиться, вздохнула, погасила лампу.
В темноте Ася прошептала:
— Мам, я его не звала.
— Знаю, дочка. Спи.
Но никто в эту ночь не спал — ни мать, ни Ася, ни Тося в своём доме, ни Тихон на лавке в сенях.
А за окном дозревала калина. Красная, горькая, как сама любовь.
***
Слухи по деревне разлетелись быстро.
Быстрее, чем осенние листья по ветру
. Уже на третье утро после ссоры с Тосей Ася заметила, как соседки у колодца замолкают при её приближении, как тётя Нюра перешёптывается с тётей Верой, как дед Егор, старый пьяница, и тот смотрит на неё с каким-то новым выражением — не то жалость, не то любопытство.
Ася опускала ведро в колодец, тянула его наверх, переставляла руки — спокойно, размеренно.
Не поднимала глаз. Не оправдывалась. Пусть болтают. Правда — не правда, какая разница. Деревня всегда живёт слухами, ей без них скучно.
Но тяжелее всего было видеть мать. Клавдия Петровна ходила сгорбленная, будто несла на плечах мешок с камнями. Она не упрекала Асю, не задавала вопросов — просто молчала. И это молчание было страшнее любых слов.
Тося не появлялась.
Ни в родительском доме, ни на улице. Говорили, что она заперлась в своей избе и никого не пускает, даже Тихона.
А Тихон, сказывали, ночует то у Акима, то у дядьки в кузнице. Исхудал, не брился, ходил злой — мужики в деревне сторонились.
Ася старалась не выходить из дома без нужды.
Утром — на работу, вечером — домой, и ни шагу в сторону. Но однажды вечером, в последних числах августа, её всё-таки застали врасплох.
****
Было это в субботу. Солнце уже село, но на небе ещё держалась розовая заря. Ася мылась в бане — истопила по-чёрному, парилась долго, до головокружения.
Хотела смыть с себя всё — усталость, тревогу, этот липкий страх, который поселился в груди с того самого дня у сторожки.
Вернулась в дом, накинула чистое платье, распустила мокрые волосы — они падали на плечи тяжёлыми прядями.
Мать уже спала — уморилась за день, легла рано, даже ужинать не стала.
Ася посидела на крыльце, подышала воздухом. Ночь стояла тёплая, звёздная.
Пахло дымом, яблоками-падалицей и чем-то горьким — последними цветами полыни.
Она уже собиралась идти в дом, когда услышала шаги. Тяжёлые, уверенные. Кто-то шёл со стороны улицы, прямо к калитке.
Ася встала. Сердце забилось где-то в горле.
Калитка скрипнула.
Вошёл Тихон.
Он был небритый, лицо осунувшееся, под глазами тени. Рубаха мятая, на плече — бурый след, будто маслом измазал. Стоял в трёх шагах, смотрел на неё.
Молчал.
— Ты чего? — спросила Ася шёпотом. — С ума сошёл? Уходи, пока мать не проснулась.
— Не уйду, — сказал он. Голос хриплый, будто не пил несколько дней.
— Надоело. Прятаться.
Бояться.
— Кто тебя просил приходить? — Ася оглянулась на дом. — Уходи, Тихон. Прошу тебя.
— Ася, — он шагнул ближе. — Я не могу больше.
Третью ночь не сплю.
Тоська на меня орёт, посуду бьёт.
Я ушёл.
— Куда ушёл?
— К Акиму. Но это не жизнь. Я хочу… — он запнулся.
— Я хочу с тобой поговорить.
По-человечески.
— Не о чем нам говорить, — Ася отступила к двери.
— Ты муж Тоськи. Моей сестры. Это не обсуждается.
— А если я разведусь?
Ася замерла. Внутри всё оборвалось и снова забилось — где-то внизу живота, в висках, в кончиках пальцев.
— Ты… — она не договорила. Слова застряли в горле.
— Разведусь, — повторил он. — Плюну на всё. На деревню, на слухи, на кого угодно.
Не могу я с ней.
Не люблю.
— А раньше ты что делал? — голос Аси вдруг окреп, стал твёрдым. — Раньше, когда женился?
Любил?
Тихон молчал долго. Опустил голову, потер лицо ладонями.
— Не знаю, — сказал он глухо. — Думал — люблю. Она красивая, весёлая, живая.
А потом… потом ты. Всё перевернулось.
— Я тебя не звала, — повторила Ася, и в голосе её прорвалась боль. — Я молчала.
Я терпела. Я на свадьбе плясала, когда сердце разрывалось.
Ты думаешь, легко?
Думаешь, я не хотела тебя ночью?
Не хотела, чтоб ты меня обнял? Хотела. А теперь — поздно.
— Не поздно, — он шагнул к ней. — Ася, посмотри на меня.
Она подняла голову.
Глаза его в темноте казались чёрными, но в них горел огонь — тот самый, который она видела в лесу, в сторожке.
Он протянул руку, коснулся её плеча — легко, почти невесомо. Ася не отшатнулась.
— Уходи, — прошептала она, но не сдвинулась с места.
— Не могу.
— Уходи, Тихон. Ради бога.
Он убрал руку.
Отступил на шаг. Смотрел на неё, и в его взгляде было что-то обречённое — будто он знал, что проиграл, но не хотел сдаваться.
— Я завтра приду, — сказал он.
— Не приходи.
— Приду, — повторил он и развернулся.
Калитка скрипнула, шаги затихли. Ася стояла на крыльце, прижимая ладони к груди — сердце колотилось так, что, казалось, рёбра трещат. Она смотрела в темноту, туда, где скрылась его фигура, и не могла пошевелиться.
— Господи, — прошептала она. — За что мне это?
За спиной скрипнула дверь. Ася обернулась.
На пороге стояла мать — в старой ночной рубахе, с растрёпанными седыми волосами.
Глаза её были открыты и всё видели.
— Слышала? — спросила Ася обречённо.
— Всё слышала, — ответила Клавдия Петровна.
—Заходи, дочка. Холодно.
Они вернулись в дом. Мать зажгла лампу — фитиль чадил, разгорался не сразу. Села на лавку, сложила руки на коленях.
— Разводиться он собрался, — сказала она без вопросительной интонации.
— Сказал.
— А ты что?
Ася села напротив. Посмотрела на мать — на её морщинистое лицо, на жёсткие складки у губ, на глаза, которые видели в жизни всякое.
— А я не знаю, мам. Он мне нравится. С первого взгляда. С того дня, как на мосту увидела. А что делать — ума не приложу.
— Тоську жалко? — спросила мать.
— И её. И себя. И его. Всех жалко.
Клавдия Петровна помолчала, погладила скатерть сухой ладонью.
— Я, дочка, в своё время тоже любила, — сказала она негромко. — Не твоего отца. Другого. Красивого, статного, с гармошкой. Он за мной ухаживал, а я за другого вышла — за вашего отца, царство ему небесное. И что? Думаешь, правильно сделала? Не знаю. Всю жизнь потом оглядывалась.
А тот другой спился. Теперь жалею, что не пошла за ним — может, спасла бы.
Ася слушала, раскрыв рот.
Мать никогда не говорила о таком.
— Так что, — продолжала Клавдия Петровна, — не слушай никого. Сердце само подскажет.
А я… я вас обеих люблю. И тебя, и Тоську. И больно мне. Но жить вам. Не мне.
Она встала, погасила лампу.
— Спи, дочка. Завтра трудный день будет.
Ася легла, но не спала. Лежала с открытыми глазами, смотрела на светлый квадрат окна. В голове крутилось: развод, уход из семьи, слухи, позор.
Сестра, которая возненавидит навсегда. Деревня, которая не простит.
И он. Его глаза. Его голос. «Я хочу с тобой поговорить».
«О чём говорить? — думала Ася. — Всё ясно. Всё понятно без слов. Только поздно. Всё слишком поздно».
Под утро она забылась тяжёлым сном без сновидений.
****
Утром, едва рассвело, в дверь постучали. Громко, требовательно, в кулак.
Ася вскочила. Мать уже была на ногах, завязывала платок.
— Открывай, — сказала она спокойно. — Знаю, кто.
Ася вышла в сени, отодвинула засов. На пороге стояла Тося.
Вид у старшей сестры был страшный — опухшее лицо, синяки под глазами, волосы нечёсаные, платье мятое. Она смотрела на Асю с ненавистью, которую трудно было описать словами.
— Здравствуй, сестрёнка, — сказала Тося скрипучим голосом.
— Говорят, к тебе в гости мой муж ходил?
— Заходи, — сказала Ася, отступая. — Поговорим.
— Поговорим, — Тося перешагнула порог.
— Ещё как поговорим.
И дверь за ней закрылась.
. Продолжение следует.
Глава 3