Часть 11. Глава 88
Выспаться как следует Светлане Березке так и не удалось.
Она пыталась уже несколько часов. Сначала просто лежала с закрытыми глазами, надеясь, что усталость возьмет свое. Потом начала считать про себя. Перевернулась на бок, поджала колени к животу, замерла в позе эмбриона – так ей всегда было легче засыпать дома, на своей кровати, под теплым одеялом. Но здесь, на жестких нарах, с тощим матрасом, набитым чем-то похожим на спрессованную вату, с подушкой, от которой пахло чужим потом и еще чем-то кислым, непонятным, – здесь ничего не работало. Тело требовало сна, глаза слипались, но сознание отказывалось отключаться, цепляясь за каждый шорох, скрип, вздох соседок по камере.
Она перевернулась на спину, закрыла глаза и приказала себе: «Спи. Немедленно. Хватит мучиться». И странное дело – после этого приказа тело наконец начало расслабляться. Мышцы отпустили зажимы, челюсть перестала быть сжатой, плечи опустились. Дыхание стало глубже, ровнее. Мысли, которые еще минуту назад роились, как потревоженные пчелы, начали терять остроту, расплываться, превращаться в бесформенные пятна.
Она погружалась. Медленно, тяжело, как тонущий корабль, который уже не может бороться с водой. Сознание проваливалось куда-то вниз, в темноту, в ту самую благословенную дрёму, где нет ни страха за сына, ни решеток, ни замков, ни конвоя. Она почти добралась до того состояния, когда реальность перестает существовать и начинаются сны. Еще несколько секунд – и отключится, выпадет из этого мира, хотя бы на несколько часов забудет, где находится.
В этот самый момент железный замок на двери лязгнул. Звук был резким, сухим, как выстрел. Он врезался в тишину, разорвал ее на куски, заставил всех, кто был в камере, вздрогнуть и открыть глаза. Светлана подскочила на нарах. Она еще не понимала, что происходит, но тело уже знало: ничего хорошего ночные визиты не приносят. В этом месте уж наверняка.
Дверь распахнулась. Ударилась о косяк, звякнула металлом. В проеме, освещенные тусклым светом из коридора, стояли несколько человек. Светлана не успела сосчитать, сколько именно – трое, четверо, пятеро, – потому что свет бил прямо в глаза, выхватывая из темноты только силуэты. Но она сразу догадалась: за кем-то пришли. А это всегда плохо. Если забирают днем – еще можно надеяться, что обычный допрос, очная ставка, какая-то процедура. Если ночью – значит, что-то серьезное, не терпящее отлагательств. Что-то, после чего человек часто не возвращается.
Один из вошедших сделал шаг вперед. Светлана увидела его лицо – молодое, бледное, с глубокими тенями под глазами. Он был уставшим, как и все здесь, но в его движениях чувствовалась злая, нацеленная решимость. Окинул камеру взглядом, быстро, привычно, как человек, который делает это каждый день по нескольку раз. Нашел ту, за кем пришел.
– Абросимова, – сказал он громко. – На выход с вещами!
Тоня не ответила. Она лежала на нижних нарах, в дальнем углу, спиной к двери. Светлана не видела ее лица, но заметила, как напряглись плечи. Тоня лежала неподвижно, но это была поза не спящего человека, а зверя, который затаился и ждет.
– Я сказал, подъем, – повторил конвоир. В голосе появились металлические нотки. – Абросимова, слышишь? Встала, собралась! На выход!
Тоня медленно повернулась. Села на нарах, свесив ноги на цементный пол. Посмотрела на конвоира тем тяжелым, немигающим взглядом, от которого у Светланы каждый раз мороз шел по коже. Конвоир не отвел глаз. Он видел таких, как Тоня, много раз. Может быть, не боялся. А может быть, просто умел не показывать страха.
– Руки за спину, – скомандовал второй конвоир, тот, что стоял справа. В руках у него были наручники.
Тоня-Комбайн поднялась. Медленно, не торопясь, будто делала одолжение. Протянула руки за спину – сама, без принуждения. Конвоир защелкнул наручники. Сработала трещотка. Металл сжал запястья уголовницы.
– Полегче ты! – прорычала она.
– Вперёд, смотреть перед собой, – сказал первый конвоир.
Тоня-Комбайн шагнула вперед. Конвоиры окружили ее – один спереди, двое с боков, один сзади, на подстраховке. «Слишком много для одной женщины», – подумала Светлана. Но эта уголовница стоила четверых. Может быть, пятерых, – недаром весила больше ста килограммов и имела огромные кулаки.
Конвой вывел преступницу. Дверь осталась открытой на несколько секунд, и Светлана увидела, как гроза их камеры идет по коридору, освещенному тусклыми лампами. Спина прямая, голова поднята, даже в наручниках и под конвоем она выглядела непобежденной. Так, будто сама решила, куда идти, а её просто сопровождают, потому что правила такие. Потом дверь захлопнулась. Лязгнул замок. Шаги в коридоре стихли. В камере наступила тишина.
Все присутствующие в камере женщины проводили Тоню взглядами облегчения. Светлана это заметила и себя поймала себя на мысли, что чувствует то же самое. Только сейчас, когда дверь за Тоней захлопнулась, она поняла, как все сильно боялась эту страшную злую бабу. Она пугала всех и не давала жить спокойно, насколько это вообще возможно в этих условиях.
Тоня-Комбайн орала с утра до ночи. На конвой, когда те приносили еду – мол, баланда поганая, собакам такое давать, а не людям, они, наверное, сами жрут котлеты в столовой, а нас, зэчек, решили с голоду уморить. Она орала на женщин, если кто-то смел слишком долго занимать туалет или громко вздыхал на верхних нарах: «Ты че, перхоть, воздуха мне не даешь?! Завали, пока я тебе туда тапки не запихала». Она орала, когда кто-то кашлял или чихал: «Зараза больная! В больничку захотела? Я тебя туда отправлю, надолго».
Она материлась виртуозно. Таких ругательств Светлана не слышала за всю свою жизнь. Тоня-Комбайн могла выдать длинную, заковыристую тираду, в которой каждое слово было неприятным, но при этом смысл оставался понятен и бил точно в цель. Она поливала нецензурной лексикой конвой, следователей, судей, адвокатов, власть предержащих, погоду, еду, воду, воздух, нары, стены, решетки, замки, этот город и страну, этот мир и даже вселенную, где ей не повезло родиться.
Она дралась при любом удобном случае. Если кто-то оказывался рядом в плохую минуту – получал. Тычок локтем в бок, подзатыльник, пинок под зад, удар кулаком в плечо – больно, но не смертельно. Смертельно было бы, если бы Тоня разозлилась по-настоящему. Светлана видела, как она ударила Пепла просто за то, что та попросила у нее зажигалку. Ударила так, что Пепел отлетела к стене и сползла по ней на пол. Потом неделю ходила с огромным синяком на скуле и не могла жевать твердую пищу. Тоня-Комбайн даже не посмотрела в ее сторону.
Женщины старались не попадаться Комбайн на глаза. Если та двигалась по камере – все прижимались к стенам, освобождая пусть. Если брала чужую кружку, чтобы налить себе воды – никто не смел возразить. Если решала, что сегодня будет спать на чьих-то нарах, потому что ей надоели свои – хозяйка нар молча перебиралась на другое место, даже не пискнув. Потому что все знали: с ней лучше не связываться. Она же в авторитете. Попробуешь это изменить – за нее вступятся такие силы, с которыми лучше не связываться никогда. Сгинешь на зоне без следа, если вообще успеешь туда добраться.
И теперь, когда Тоню-Комбайн увели, ощущение, что она не вернется, висело в воздухе. Никто не говорил этого вслух. Но все чувствовали. Все, включая Светлану. Правда, никто не мог знать, почему это случилось. Кроме Пепла. Это она сдала Тоню-Комбайн, выступив единственным свидетелем ночного происшествия, когда убили Медичку.
Она сидела на своих нарах в углу, обхватив колени руками, и мелко тряслась. Светлана подумала сначала, что Пепел трясется от холода – но в камере было жарко. Потом подумала, что от страха, но Тоню-Комбайн уже увели, бояться некого. Она не знала, что Пепел трясется от мыслей о том, какую глупость совершила, и теперь её наверняка порешат.
Но Пепел так сильно боялась Тоню, что едва следователь, вызвавший ее на допрос, спросил «Что-нибудь ночью видела?», как рассказала всё. Не собиралась этого делать, потому как стучать – распоследнее дело, смертельно опасное. Но когда сидящий напротив офицер произнёс те слова, перед глазами Пепла встала Тоня-Комбайн. Та самая, которая орет, ругается последними словами и может сильно избить, как в прошлый раз.
Страх, который копился месяцами, навалился на Пепел всей своей тяжестью. Она поняла: сейчас или никогда. Если промолчит, через полчаса Тоня-Комбайн вернётся в камеру, и тогда всё вернётся на круги своя. Потому женщина раскрыла рот и рассказала всё, начиная с того момента, как новенькая поменялась нарами с Медичкой. Пепел подумала тогда, что в СИЗО так не делают. Внизу – место авторитетное, можно сказать, приличное. Наверх отправляют тех, кто его не заслужил. Лепилка же сама захотела. Причину Пепел нашла довольно быстро: они же обе из медицины, типа профессиональная солидарность. О том, что Медичка всего-то работала уборщицей в аптеке, не подумала.
А потом, посреди ночи, Тоня-Комбайн подошла к нижним нарам. Пепел не спала. Она почти никогда не спала по ночам – боялась. И видела всё. Как Тоня встала со своих нар. Как тихо, почти бесшумно, пересекла камеру. Как достала из-под ног Медички (так она думала) заточку. Как наклонилась над женщиной, которая лежала на нижних нарах. Как занесла руку – тяжелую, сильную, привыкшую бить, и нанесла тот самый удар – один, короткий, резкий. Как женщина под нарами не вскрикнула. Только хрипнула. И затихла.
Тоня-Комбайн постояла несколько секунд, глядя на то, что сделала. Потом повернулась и вернулась на свои нары. Легла. Закрыла глаза. Будто ничего не случилось.
Утром пришли конвоиры. Увидели женщину на нижних нарах. Вызвали врача. Тот сказал, что она мертва. Удар пришёлся в область сердца, спасти ее было невозможно, даже если бы помощь пришла сразу. Вскоре покойницу унесли. Пепел видела и слышала всё это и молчала. До сегодняшнего дня, пока следователь не спросил: «Что-нибудь ночью видела?»
Тогда она рассказала всё. Это была её месть Тоне-Комбайн за унижения и побои. Следователь записывал. Не перебивал. Только кивал. Когда Пепел закончила, протянул ей протокол: «Подпиши». Она выполнила приказ и вернулась в камеру. А через пару часов пришли конвоиры и увели Тоню-Комбайн. После этого в камере стало тихо и даже как-то спокойно.
Светлана глубоко вдохнула и почувствовала, что дышать действительно стало легче. Не физически – здесь все тот же спертый, тяжелый воздух. А как-то по-другому. Будто сама атмосфера в камере изменилась. Стала чище. Свободнее. Все тоже это ощутили. Повозились на своих нарах, но вскоре затихли до утра.
Берёзка тоже легла. Закрыла глаза и проспала до утра. Ей снилось, как они с Артуром садятся на белый теплоход, а потом он увозит их далеко-далеко от этого дождливого серого города. Они стоят на борту, смотрят вниз и видят, как вдоль борта круизного лайнера, опережая друг друга, плывут дельфины.
Светлана дала себе обещание, что когда выберется отсюда, то попросит у заведующего отделением Бориса Володарского отпуск, может быть, даже за свой счет. Потом возьмет кредит в банке, купит билет на двух человек, и они вместе с Артуром отправятся в путешествие на круизном лайнере по городам Европы, а может быть и Азией. И очень хотелось верить в то, что это произойдет довольно скоро.