Холодно и пусто в старом доме. Люди покинули его. Навсегда ли? Неведомо. Но он всё ждёт, одинокий, печальный. Крыша кое-где совсем прохудилась, многие окна побиты, дверь вот-вот слетит с петель. Ветер качает ржавую водосточную трубу, и она стонет скрипучим голосом. Изредка хлопают ставни и ухает ночью на чердаке сова.
В деревне, что неподалёку, ещё помнят тех, кто последними жил в этом доме. Каких только небылиц не выдумали об этой семье. Вампиры, убийцы, оборотни, призраки – так их любят называть. Говорят, жили они уединённо, никого не подпускали к себе. Изредка, в особенно пасмурные дни, от дома к деревне подходила молодая девушка, худая, болезненная, в старом дорожном платье по давно прошедшей моде. Молодой пастух не раз пытался заговорить с ней, но она лишь молча глядела с опаской, и сразу уходила прочь.
Те из селян, кто приходил к загадочному дому познакомиться с соседями, возвращались ни с чем. Говорили только, что видели мальчика лет семи, одиноко играющего у старого дуба, да сурового мужчину, зорко наблюдавшего из окна.
Испугавшись странных соседей, селяне решили больше к ним не соваться. Вскоре перестала приходить и девица.
Иные смельчаки и задиры никак не могли оставить загадочную семью в покое. Изредка тайком приходили они к старому дому, но больше никого там не заставали —особняк опустел.
Минуло уже двадцать лет с той поры. Мало что изменилось в округе за это время. Всё так же жили селяне обычной своей жизнью, разве что веселили забредших путников историями о семье упырей. Кто смеялся, кто удивлялся, а кто и крестился со страху. Но быстро стиралась из памяти у случайных путников эта история.
А вот Лиам Норрис в деревне очутился неслучайно.
Он зашёл в грязный трактир и несколько пар глаз уставилось на него. Виданное ли дело, чтобы в такой-то глуши оказался вдруг юноша, одетый с иголочки. Дорожный сюртук из тёмно-синего сукна превосходного качества, блестящие пуговицы, чёрные сапоги по колено, цилиндр, сдвинутый к самым бровям.
– Это ли деревня Сарпенсвиль? – спросил юноша, стоя у закрывшейся за ним двери.
– С кем имею честь говорить? – отозвался трактирщик, разглядывая гостя.
– Какое вам до того дело? Если это не Сарпенсвиль, я уеду сию же минуту.
– Не горячитесь, юноша, – расплылся в приторно-добродушной улыбке трактирщик, не желая упустить хорошую прибыль. – Конечно это Сарпенсвиль. Угодно ли вам остановиться здесь?
Юноша рывком снял цилиндр, тряхнув каштановыми волосами до плеч, и прошёл от двери к стойке, за которой стоял трактирщик. Теперь, в солнечном свете, проникающем в зал сквозь небольшое окошко, немногочисленные посетители и хозяин могли хорошенько рассмотреть странного гостя, что и принялись делать с большой охотой.
Острые скулы, тонкие, плотно сжатые губы, длинный нос с горбинкой. В серых глазах затаился то ли страх, то ли отчаянье. Бледная кожа и синеватые круги под глазами выдавали усталость и многие тревоги.
– Пожалуй, я начал не с того… – теребя подрагивающими пальцами поля цилиндра, сказал юноша, – Я Лиам Норрис. Я приехал из Лондона, чтобы…
Лиам замолчал, обернувшись на притихших посетителей. Встретившись взглядом с неопрятным мужчиной, сурово взирающим в ответ, он слегка нахмурился и спешно отвернулся.
– Ну же, продолжайте, сэр. – вкрадчиво произнёс трактирщик. – Что вам понадобилось в нашей глуши?
– Дом. Где-то недалеко от вашей деревни должен быть дом. Особняк…
Громко хлопнула дверь. Юноша резко обернулся. Посетители вернулись к своим тихим разговорам и крепким напиткам, продолжая всё же исподтишка подслушивать. Не оказалось только того мужчины, что пристально вглядывался в Лиама.
– Боже правый! Неужели тот самый, где жили проклятые? – всплеснул руками трактирщик.
– Полагаю, что да. – рассеянно отвечал юноша.
–Есть у нас такой, у самого леса. Только ведь он давным-давно пустой и уже совсем для жизни негодный.
– Не страшно. – сдержанно ответил юноша. – Как мне к нему проехать? И, пожалуй, мне и вправду понадобится комната… Будьте добры…
– Не переживайте, сейчас всё уладим!
***
Уже через полчаса Лиам стоял возле дома, а чуть поодаль топтался мальчик, назначенный ему провожатым.
– Сэр, а долго вы тут собираетесь?.. – нетерпеливо протянул мальчуган. – Мне бы к отцу, работы много…
– Ах, ну конечно, беги. Спасибо тебе.
Мальчик припустил что есть духу в направлении деревни и скрылся в одно мгновение.
Лиам оглядел двор. Старая деревянная скамейка почти вросла в землю, когда-то здоровый и раскидистый дуб зачах, согнулся и кора местами совсем отвалилась.
День сегодня особенно пасмурный, осенний холод пробирает до костей. Каждый шаг по сухой траве в тишине покинутого места отдаёт громким шорохом и треском. Стоя у самой двери, юноша переминался с ноги на ногу, всё никак не решаясь войти.
Где-то сзади дома громко стукнула ставня, каркнула, взметнувшись в небо, ворона. Лиам вздрогнул, устало прикрыл глаза, и лицо его исказила гримаса отчаяния. Тряхнув головой, словно прогоняя дурные предчувствия, он медленно потянулся к ручке.
– Не ходили бы вы туда, сэр. Не дай бог упадёт на вашу голову крыша. Или ещё что приключится. Да и не в одной только ветхости дело.
У кривой калитки стоял тот самый неопрятный мужчина из трактира.
– Кто вы такой? – настороженно спросил Норрис.
– Том. Местный пастух. Если снизойдёте до разговора, порасскажу вам интересных вещей.
Лиам нетвёрдой походкой подошёл к калитке.
– Я слушаю вас.
– О нет, не здесь. Ещё услышат, чего доброго.
– Кто услышит?
Мужчина лишь ухмыльнулся.
– Идёмте ко мне домой. Не бойтесь, зла не причиню.
***
Усевшись за столом в небольшой лачужке, Лиам осторожно рассматривал скромное убранство и самого хозяина, хлопотавшего у закоптившейся печи.
Мужчине на вид лет сорок,облик его печален: грязные тёмные космы с проседью, сутулая спина, мешком висящая на тощем теле одежда.
Дом обставлен скромно, точнее — бедно: грязная печь, засаленный стол в глубоких трещинах, два кривоногих стула да грубо сколоченная кровать.
— Зачем вам нужно в этот особняк, сэр? – вырвал Лиама из задумчивости грубоватый голос.
Том уселся напротив гостя и выжидающе уставился на него.
— Потому что теперь он мой.
— Вот как? Ну и ну… Неужто не осталось во всей Англии жилья, более достойного такого холёного молодого джентльмена?
Губы Норриса скривились на секунду в брезгливой усмешке.
— В сущности, вы позвали меня сюда не для того, чтобы спрашивать, а для того, чтобы что-то мне рассказать. Или же я неверно истолковал ваше приглашение?
Теперь черёд кривиться стал за Томом. Разговор походил на поединок, только неясно, что не поделили два незнакомца.
— Верно. И я расскажу. Только сначала намереваюсь потребовать с вас клятву.
– Какую ещё клятву?
– Поклянитесь, что не считаете меня сумасшедшим.
– Этого я ещё не знаю наверняка… – заупрямился юноша.
– Клянитесь!
Том приподнялся со стула и грозно сверкнул глазами. На человека в здравом уме он сейчас почти не походил. Но бедному Лиаму, проклинавшему теперь свою неосмотрительность и чрезмерную доверчивость, ничего не оставалось, кроме как подчиниться.
– Клянусь! – выпалил он.
– Славно. – пастух медленно опустился на стул и, деловито скрестив на столе руки, начал рассказ. – Двадцать лет назад в том доме жили престранные люди. Угрюмые, неразговорчивые, верно, обедневшие, иначе что могло их загнать в такую глушь. В деревне никогда не показывались, разве что приходила иногда на окраину девица. Платье старое совсем, сама худая, бледная. Было ей лет семнадцать, не больше. Я всё пытался с ней заговорить, выведать хоть что-нибудь. Но она только молчала да хмурилась. Я уж было подумал, что умом слаба, или немая, но как-то раз так я к ней пристал, что она мне всё же ответила.
Том многозначительно замолчал и покосился на своего гостя. Лиам слушал, ловя каждое слово, и замер в ожидании продолжения.
— Что же потом? – не выдержал он наконец затянувшейся паузы.
— Она сказала мне: «Ох и не знаю, есть ли на свете кто-то, кто будет меня несчастнее». Развернулась и ушла. Ну я тогда убедился окончательно: ум её повреждён, иными словами – чокнутая.
— И это всё, что вы хотели мне рассказать? – нарушил вновь воцарившееся молчание Лиам.
— Всё. – отрезал Том и встал из-за стола.
— Вы, верно, издеваетесь надо мной! То, что они жили тут в уединении я знал и без вас. Скажите лучше, куда они ушли? – вскочил следом за хозяином юноша.
— В могилы они ушли. И стар, и млад – все в могилах. Зря вы домик купили, зря. Беды только к себе притянете.
— Как в могилы?.. Ведь я получил письмо…
— Истинно так, в могилы. Тёмные люди были, нечистое за ними водилось. А вы сами-то какое к ним отношение имеете?
— Я… Они – моя семья.
— Вот оно как… — задумчиво протянул пастух.
В печке весело потрескивал огонь. Сквозь неплотно прикрытую дверь слышно было, как падают с неба тяжёлые дождевые капли.
— Кто может показать мне их могилы? — чуть дрожащим голосом спросил Лиам.
— А нету могил-то. Ни одной.
— Откуда же тогда вам известно, что все они умерли?!
— Не горячитесь, сэр! И не кричите на меня. Не нашёл никто могил, и никого из родственников ваших тоже. Исчезли, вжик! – и нету!
– Не могут же люди исчезнуть без следа…
– Ох, могут, юноша, ещё как могут! Впрочем, ежели они есть ваши родственники, отчего вы так мало о них знаете? А хотя откуда же вам знать. Вам лет-то, поди, не больше двадцати, а они и пропали-то аккурат двадцать лет назад.
– Я никогда не видел ни матери, ни отца. Воспитывала меня тётка. Она говорила, что мать умерла в родах, а отец погиб в дороге. Я верил, только недавно мне пришло письмо от сестры. Я показал тётке, но она так испугалась, что ей сделалось дурно. По той легенде, что тётя выдумала для меня, вся семья давно погибла. Но ведь письмо…
Том, совсем было притихший и обратившийся в слух, неаккуратным движением руки задел глиняный горшочек, стоявший на столе. Тот упал и со звонким стуком разлетелся по полу осколками.
Лиам дернулся в сторону двери, будто бы очнулся. Глаза его из печальных сделались холодными.
– И с чего только мне вздумалось рассказывать всё это… Уже поздно, мне пора. Благодарю за приём.
– Нет-нет! – рука пастуха потянулась к гостю и сам он вскочил со стула с невесть откуда взявшейся прытью. – Есть ещё кое-то…
Порывшись в небольшом сундучке, Том извлёк погнутую жестяную коробочку. Подрагивающими пальцами, пастух поднял крышечку. Внутри оказался старенький медальон из серебра. Лиам медленно протянул руку и, получив молчаливое согласие Тома, осторожно взял медальон.
Переднюю часть украшала необычная сцена: жуткие костлявые руки тянутся от краёв к центру, где мирно спит младенец.
– Ох, хороша вещица… Хотел было продать, да не смог. А девица-то сестрой вам приходится?
– Да, она моя сестра. Этель. – юноша продолжал с неподдельным интересом разглядывать гравировку. Казалось, он и отвечал без вдумчивости.
–Этель… – задумчиво поскрёб подбородок Том.
– Salvus… — прочитал Лиам на задней стороне медальона. – «Спасённый», кажется. И откуда же это у вас?
– Да вот… в доме-то я не бывал, а вокруг иной раз похаживал… По весне подошёл к старому дубу, а землю под ним размыло, корень корчит наружу. Ну я гляжу, а под ним сверк что-то. Вот и откопал эту штуковину.
– Сколько вы хотите за неё?
Том задумался, нахмурившись. Не часто видал он богатых господ, но всех их заранее не любил. Прозябая в бедности, он со злостью поглядывал на тугие кошельки и чистые, роскошные одежды. Лиам, одетый с лёгким щегольством и так надменно державшийся, поначалу тоже вызвал у него раздражение и неприязнь. Однако чувства эти быстро прошли, стоило только пастуху вглядеться в бледное худое лицо, печальные, испуганные глаза, точь-в-точь такие, как у маленьких ягнят, что так часто таскал он на руках.
– Сколько же? – повторил Норрис ледяным тоном. Он уже было приготовился услышать непомерно высокую цену, но…
– Отдам просто так. Ничего не надо.
– Как?
– А вот так… У вашего дома припрятана была, значит ваша.
Лиам сощурил глаза, с подозрением взирая на Тома. Отказаться от денег, живя в такой нищете? Немыслимо…
Усмехнувшись, Норрис полез в карман и, ловко достав кошель, открыл его.
— Не смейте! Уберите прочь! – замахал руками пастух. – Денег не возьму. Ваша вещица, по праву ваша. Не приведи Господь ещё проклятие какое на себя накличу…
Дождь усилился, громче забарабанил по крыше. На улице уже совсем стемнело и ветер поднялся нешуточный.
— До свидания, Том. Благодарю за гостеприимство.
***
Ночью Лиам спал плохо. Только проваливался он в дрёму, сразу вставали призрачные образы сестры, брата, родителей. Ещё мальчиком он видел их на старом портрете, который тётка хранила в шкафу под замком. Тётка солгала тогда, будто это —дальняя-дальняя родня. Но истина всё равно вышла на свет, и вот теперь неясные фигуры, приукрашенные фантазией, смотрели на юношу холодными мёртвыми глазами, тянули к нему костлявые руки.
Вспоминалось загадочнее письмо сестры, в котором писала она, что отец завещал Лиаму старый особняк и приглашала погостить, тёткины слёзы, её дрожащий голос. То ли из-за страха, а то ли и правда из неведения, рассказала она только, что отец был человеком страшным, жестоким, совершенно бессердечным и этим сгубил свою семью. Сказала и то, что не долго прожила мать Лиама после родов.
Из-за чёрных осенних туч вышла луна и её призрачный луч просочился сквозь прозрачные занавески. Норрис поднялся с постели и подошёл к окну. Так удивительно спокойно сейчас. Тучи расступились ещё сильнее и теперь то и дело сверкают звёзды. Небо из чёрного превратилось в тёмно-синее, лунный свет бродит по дороге, уходящей к горизонту, серебрит увядшие цветы. В детстве тётя читала Лиаму чудесные сказки о волшебной стране. Мальчик очень любил их, потому что ночь там была не так темна и не так страшна.
Мрачные образы и воспоминания отступили. Пребывание в Сарпенсвиле Норриса тяготило. Однако, слишком сильно не любил он быть обманутым и, раз тётка не смогла сказать ему ничего дельного, он всё выяснит сам и это желание уже укрепилось твёрже страха.
Но не только жажда истины двигала им. Ещё и необъяснимый порыв тянул к дому вопреки осторожности. Что-то манило туда с одной стороны, и гнало прочь с другой.
Лиам не ощущал ни любви к матери, ни ненависти к отцу, ни сочувствия к сестре и брату. Чувства эти были совсем блёклые, призрачные, вызванные скорее игрой разума. Все эти люди были для Норриса страшными призраками жуткого прошлого и только. Он стыдился этого, сам не зная отчего, но и поделать с собой ничего не мог.
Вдоволь насмотревшись в окно, он вернулся в кровать и тут же забылся крепким сном.
***
***
Рано утром, наскоро позавтракав, Лиам вышел из трактира и направился к особняку. Погода стояла на удивление солнечная.
Ночные кошмары, казалось, только ещё больше укрепили решимость. Но у самой двери юноша всё же снова помедлил.
– Эй, сэр! Так и знал, что придёте с утра! – от калитки широкими шагами шёл Том. – Зачем вам одному? Мало ли что там на вас грохнется. Давайте-ка я с вами поищу, что вам там надо. Вдвоём-то всяко сподручнее.
Старый дом пастуху никак не давал покоя и до сих пор мучала его во снах девица, отравляя и без того несладкую жизнь. Том и был бы не прочь побывать в доме, да всё боялся. Чудились ему там призраки, один страшнее другого. Он стыдился своего страха ещё с тех самых пор, когда товарищи решили тайком обыскать особняк. Тогда пастух прикинулся больным, а друзья потом рассказывали небылиц, будто так запутанно всё в треклятом доме, что насилу они из него выбрались. И вот теперь выпал шанс исправить свой трусливый поступок… Теперь-то он не устрашится и уж в доме не заплутает.
Том улыбался, но как ни пытался сделать свою улыбку дружелюбнее, выходила она больше похожей на оскал. Довершая картину, за грязным поясом посверкивал маленький топорик.
– Не подходите ко мне! – Лиам отшатнулся, выставив вперёд руку. – Что вам от меня нужно?!
– Я ведь сказал… – растерялся пастух, остановившись, как вкопанный. – Ах, вот что вас напугало!
Он потрогал топорик и рассмеялся.
– Будет вам, вещь нужная. Идёмте, не бойтесь.
Том схватился за ручку и рванул дверь на себя. Она поддалась с душераздирающим скрипом и, впустив гостей, тут же наглухо захлопнулась.
Глазам предстала мрачная, печальная картина. Вздыбленный, прогнивший паркет, обшарпанная мебель, плесень, облепившая стены, и старая погнутая люстра, опасно кренящаяся на бок.
— Я же вам говорил, делать тут нечего. Лучше про эту разруху забыть, да и всё.
Но Лиам не слушал пастуха. Он медленно двигался по комнате, внимательно осматриваясь. Солнечные лучи с трудом продирались сквозь плотные занавески. Юноша отдёрнул их на одном из окон и свет беспрепятственно просочился в залу, ярко очертив большую картину над камином: женский портрет, но лица не разглядеть — холст распорот крест-накрест.
Лиам осторожно снял картину со стены. Погружённый в раздумья, он вглядывался в зияющие раны холста, водил пальцами по почти истлевшим краям.
— А что вам здесь найти-то нужно?
— Не знаю, право… Я и самому себе не могу объяснить, а вам и подавно не сумею.
— Значит, поищем призраков. – хрипло хохотнул Том, похлопав юношу по плечу.
Шутка пришлась не к месту — в глазах Лиама мелькнула настороженность. Да и Тому стало неловко от своих слов. Давно ли он перестал бояться проклятых душ?
В доме царила полная тишина. Казалось, жизнь обходит это место стороной. Не было слышно ни карканья ворон, ни шелеста сухих листьев, ни холодного осеннего ветра, только негромкий скрип искорёженных половиц под ногами.
Когда первый этаж был осмотрен, решили подступиться ко второму. Широкая лестница в самой большой зале не была рада гостям: почти все ступени проломлены, в центре зияет огромная дыра, будто что-то жутко тяжёлое хлопнулось с небес и проломило ход к самому аду — ровно над этой дырой сквозь проломленную крышу виднелось небо.
Помогая друг другу, незваные гости одолели коварную лестницу. Второй этаж был так же молчалив и скрытен, как и первый. Ряд грязных разгромленных комнат, снятые с петель двери. Никогда ещё Лиам не видел такой запущенности, заброшенности и разрухи. С детства его окружала лишь красота и уют, свет, мягкие ковры. Он бывал в нищих домах и лачугах, но там он всегда чувствовал жизнь, человека, заполняющего пространство, изменяющего его под себя. В таких домах пахло не только сыростью, но и огнём, не только плесенью, но и горячей похлёбкой, пусть и почти пустой. В этих домах пахло тихой радостью, горькой скорбью, болезнью и смирением. А здесь пахло только вечной смертью, липким страхом, озлобленной пустотой.
А дом будто бы не хотел отпускать. Кажется, в этой комнате они уже третий раз… Что ни дверь, то комната. Откуда пришли и как уйти – совершенно не ясно.
– К чёрту, сэр, надо выбираться отсюда по-варварски. Давайте расколотим окончательно какое-нибудь окно? Зря я что ли топорик таскаю?
Не дожидаясь ответа, Том подскочил к ближайшему окну и резко отдёрнул занавеску.
– Вот дьявол! – вырвалось у него, – Давно ли тут такие ладные решётки? Нет, это нам не осилить.
Он бросался к другим окнам – та же картина. Постепенно его решимость перешла в агонию: он яростно рубил топором рамы, выбивал остатки стёкол. Лиам, доселе безучастный, принялся было успокаивать его, но чуть не получил топором промеж глаз и оставил опасную затею. Благо, пастух скоро устал и успокоившись, стал совсем смирным.
Сколько бы ни плутали пленники, куда бы ни заходили, всё равно возвращались к изуродованной лестнице. Небо в проломе уже стало тёмным, наступала ночь, но ни Лиам, ни Том не ощущали времени. Вот уже и луна изредка выглядывает из-за туч, бросая пленникам горсть серебра.
Лиам сидел на уцелевшей ступени и молча смотрел наверх. Том примостился неподалёку, но как побитая собака резко вертел головой на малейший шорох.
— Нет, не могли мы прошататься тут весь чёртов день, не могли. С утра съел только ломтик хлеба да стакан воды выпил, а брюхо не просит, будто это только что было. Нет, не может этого быть. – уставившись наконец в одну точку, Том говорил тихо, но твёрдо и слова его эхом отлетали от каменных стен.
Вдруг тишину полоснул знакомый звук – часы били полночь.
Оба пленника вскочили на ноги. Бой отзывался звоном в ушах, заставлял сердце бешено колотиться.
Откуда-то из глубины дома послышалась тихая фортепианная мелодия. Чьи-то пальцы неуверенно бегали по клавишам, то и дело сбиваясь.
– Это в той зале, где камин и портрет… – прошептал юноша. – Идёмте, проверим.
– Боже ты мой, совсем с ума сошли! От чертовщины бежать надо, а вы прямо к ней в лапы!
Пастух схватил Норриса за локоть и с силой потянул на себя, но тот вырвался и принялся пробираться к зале наощупь. Том устало провёл рукой по глазам и двинулся следом.
Повеяло теплом и впереди заплясали на стенах жёлтые отсветы. Свету прибавилось и идти стало легче. Вот уж и зала.
Мелодия всё скачет в робком, сбивчивом танце. Только вот за роялем никого, и, стоило только Лиаму подойти поближе, снова рухнула на дом тишина.
В камине жарко горит огонь, а у кривоногого стула горит портрет. Сбросив с себя грязную куртку, Том бросился к горящей картине, но осталась от неё только старая рама: холст успел выгореть дотла.
На столе, тихо шурша сухими страницами, лежит раскрытая книга. Небольшая, тонкая, потемневшая от времени, исписанная красивым, крупным почерком. Страницы переворачиваются туда-сюда, будто подзывают подойти поближе, рассмотреть повнимательнее и Лиам поддаётся. Света от камина вполне достаточно, чтобы разобрать ярко-красные ровные строчки. На самой первой странице небрежно расчерчено семейное древо. Имена кружатся, изредка повторяясь. Те, что в самом низу, ни о чём не говорят, но вот те, что на самой верхушке…
Эндрю Сарпенс. Рядом с ним Стелла Уоттон. А от них вверх три веточки: Этель Сарпенс, Этьен Сарпенс и тёмная чернильная капля вместо имени.
На следующей странице, в самой середине, одно только слово. Разобрать его Лиам не сумел, потому как то была латынь, а ею он овладел плохо. Помнил только некоторые слова, приглянувшиеся ему, и всё.
Разочарование стало сильнее, когда Норрис обнаружил и дальше одну только латынь. Он упрямо пытался расшифровать загадочные для него слова, но тут Том осторожно подёргал его за рукав.
Небольшая дверь чёрного хода медленно открылась. На пороге застыл хрупкий призрачный силуэт, освещённый лунным светом.
— Она, как есть она! – зашептал Том.
Пастух попятился, покрепче сжимая топор. Сотню раз он уже пожалел, что увязался за этим юношей, ведь друзья-то, выходит, не врали. Сидеть бы сейчас в трактире, на весёлой попойке…
— Этель! – Лиам заспешил к двери, протянув девушке руку.
Но образ растворился в ночном тумане.
Недалеко от дома чёрной, мрачной стеной застыл лес.
Том посмотрел на притихшего Лиама. Тот стоял на пороге, обхватив голову руками. Он весь сжался, его била мелкая дрожь.
— Ну же, сэр, идёмте. Мы с вами проторчали тут целый день, а теперь пора и честь знать. Ничего вы тут не найдёте, забудьте, и дело с концом.
Том осторожно потрепал юношу по плечу. Тот поднял на него глаза, сверкающие от подступивших слёз. Он смотрел диким загнанным зверем, глядел колючим, отчаянным взглядом, совсем не так, как прежде. Пастуху приятная была компания Лиама, за время их короткого знакомства он успел проникнутся к нему почти отеческой теплотой. Ему нравилось, что они говорили просто, нравилось, что лондонский дворянин не чурается компании оборванца, который уже давно не чувствует себя человеком. И вот теперь этот мальчик за считанные секунды стал снова совсем незнакомым. Это уже не Лиам Норрис, нет, это кто-то другой…
— Что с тобой? – мягко, почти ласково сказал Том.
Но юноша не видел пастуха. Вместо него он видел своего отца: перекошенное злобой лицо, руки, испачканные в крови. Отец говорит что-то жуткое, грубое, он смеётся и этот демонический гогот режет ножом по сердцу.
— Ненавижу. Убью тебя. – процедил сквозь зубы юноша, впиваясь острым взглядом в растерянные глаза Тома.
Одно резкое движение – и сильные тонкие пальцы уже вцепились в тощую шею. Пастух задёргал руками, захрипел, страшное отчаяние захватило его. Собраться с духом, стукнуть один раз топором и…
Нет, не получается. Кажется, эта борьба длится целую вечность. В глазах уже начинают скакать чёрные мушки, тонкими дорожками бегут по щекам слёзы, совсем не хватает воздуха. Но вот Том случайно цепляется рукой за цепочку на шее Лиама. Рывок – медальон со стуком падает на пол.
Тьма постепенно уходит из глаз Норриса. Он больше не чувствует жгучего огня ненависти, не видит перед собой отца, только перепуганного Тома, жадно хватающего ртом воздух.
— Боже мой… Что я творю… — юноша переводил взгляд со своих дрожащих рук, казавшихся ему сейчас чужими, на пастуха и обратно.
— Это он тебе разум мутит… — прохрипел пастух, ткнув в медальон. – Глазищи у тебя… будто тьмой налились. Чернючие были… Благо, обошлось. Пойдём отсюда. Нельзя с дьяволом играться, нельзя. И погань эту проклятую брось в огонь.
— Нет… Не могу.
Словно услышав эти слова, дверца чёрного хода захлопнулась. Путь на свободу снова отрезан.
— Глупый мальчишка! И почему я только ещё не сбежал?.. Видать, слишком уж мне тебя жалко… А ну-ка, куда завалился мой топорик… Дверь деревянная, вырублю – и дело с концом.
Но двери как ни бывало, лишь ровная каменная кладка под гнилыми обоями.
— Глупо… Как же всё здесь выходит глупо… — уныло покачал головой Лиам.
Сил не осталось ни на панику, ни на что другое. Но, кажется, спектакль только начинается.
Откуда-то из глубины дома донёсся топот и заливистый детский смех. Звуки эти то затихали, то раздавались с новой силой, громче, ближе. Затем вспыхнули свечи на покосившейся люстре. Свет ослепил на мгновение, но, когда глаза пообвыкли, перед ними предстала жуткая картина.
За роялем, нарочито прямо, сидит девушка. Облик её бледен и блёкл, и вся она будто окутана синевато-серым свечением. У камина, спиной к гостям, горделиво стоит призрак мужчины: высокий, широкий в плечах, руки сложены за спиной. А у окна, наполовину высунувшись из-за шторы, выглядывает призрачный мальчик.
Том отшатнулся и стал медленно отступать к дальнему углу. Лиам остался стоять неподвижно, с тревогой переводя взгляд с одного силуэта на другой.
— Ну, вот почти вся семья и в сборе. – послышался от камина холодный голос.
Голос отца Лиам представлял себе совсем другим: грубым, жёстким, властным низким басом, совсем не тем, что он слышал сейчас.
Мальчик выскочил из-за шторы и с радостными возгласами стал кружиться по зале, хлопая в ладоши. Он было подскочил к Лиаму и попытался прикоснуться к нему, но в последний момент отдёрнул руку, словно от огня, и попятился.
— Ах, Этьен, разве ты забыл? Этот молодой человек слишком на нас не похож. – снова подал голос отец. – Отойди от него и больше не позволяй себе подобных вольностей.
Мальчик раболепно повиновался.
Лиам почти не мигая глядел отцу в затылок. Он жаждал поскорее увидеть его лицо.
Но отец всё не оборачивался. Вот рядом с ним в один миг оказалась Этель. Её блёклые глаза с неприязнью оглядели Лиама с ног до головы.
Воцарившуюся тишину нарушал только треск огня в камине. Все застыли на своих местах и молчали, словно не знали, что говорить.
Ребёнком Лиам часто видел кошмары. Нередко в них он сталкивался с призраками, злобными, жаждущими его убить во чтобы то ни стало. Мальчик бежал от них прочь, они неслись за ним, кричали, стонали, тянули страшные руки. Это была борьба и Лиам всегда оказывался победителем, потому что, проснувшись, не видел вокруг себя ни одного своего врага. Сейчас же, когда сны обернулись реальностью, всё оказалось, иначе, вышло каким-то неправильным… Да и страха в эту минуту юноша почти не чувствовал.
Том же, притаившись в тёмном углу, времени даром не терял. Осторожно ощупывая стены, он отчаянно силился найти хоть какой-то лаз. Не может ведь быть, что из дома для них совсем нет хода. Отсыревшие обои отваливались с едва слышным шорохом, оголяя каменную кладку. Но вот рука коснулась дерева. Кажется, снова потайная дверь – уже такое привычное явление в этом дьявольском доме. Принявшись быстро ощупывать находку, Том покрепче перехватил топор. Что ж, кажется, надежда у них всё же есть.
Только успел Том об этом подумать, как снова раздался голос призрака.
— Зачем же ты пришёл, мальчик?
— Я хотел… — начал было Лиам.
— Нет-нет, неверно. Это я хотел. Твоя мать хорошо тебя запрятала. Экая выдумщица — спрятать почти на виду. Но сколько сил и времени потребовалось, чтобы привести тебя сюда.
— Что вам от меня нужно?
Этель ядовито усмехнулась.
— Семья должна быть вместе. – сухо заметила она.
— Неверно. Этот юноша был родственником нам только по крови. Теперь же крови у нас нет, значит и он нам никто, чернильная клякса на нашем семейном древе.
— Но тогда зачем… — неуверенно подал голос Лиам, но отец снова прервал его.
— Ты не читал моего дневника? Я намеренно оставил его на столе. Что ж, быть может, так будет даже лучше…
Круто развернувшись, призрак оказался перед Норрисом. Разведя руки в стороны, он щёлкнул пальцами и прошептал что-то еле слышно. Зала покрылась мутной рябью, но, спустя мгновение, снова приобрела чёткие очертания, только в совершенно ином качестве… Лиам и призрак стоят теперь в совершенно другом доме, чистом, красивом и весьма уютном, хоть в обстановке и преобладают тёмные цвета. По комнате, словно в ускоренной пантомиме, двигаются люди: пожилой мужчина и двое юношей. Фигуры их нечёткие, рассыпаются при движении на мелкие частички.
— Род Сарпенсов угасал слишком стремительно. – заговорил призрак – Когда умер мой отец, а старший брат сбежал с большей частью наследства, род погиб окончательно, правда я тогда ещё этого не осознавал. Отец всегда учил меня, что богатство, хитрость и воля мужчин нашей фамилии – наш главный козырь. Мой брат поступил как полагается, я не виню его, хоть, признаться, рассчитывал, что он не бросит меня так скоро. Но обиды ни к чему. Я остался один и решил действовать. Нужно было что-то предпринять и ничего лучше выгодной женитьбы я тогда не придумал.
Картинка сменилась. Теперь вокруг красивый сад и две фигуры у розового куста – юноша и девушка в пышном светлом платье.
– Всё вышло чертовски легко – твоя мать очень скоро поддалась моим незатейливым ухаживаниям, а приданое за ней стояло немаленькое. Окрылённый стремительным успехом, я принялся думать, как приумножить полученный капитал. Тысячи способов – всё сплошь провалы. Время шло, а мы только беднели, я влезал в долги, унижался, юлил, но ничего не помогало. Стелла замучила меня своими вечными слезами, она хотела, чтобы я прекратил свои безумные попытки, занялся бы делом проверенным. Ей не нравилась моя погоня за фантомами. С каким презрением она говорила о деньгах… Бедняжка совсем не понимала, как устроен мир. Её дражайший папенька стлал ей мягкие перины и беспрестанно окружал ласковой заботой, а мне никогда не закрывали глаза шорами. Я всегда знал, что мир не терпит слабых и нежных. Уроки отца не прошли для меня даром. Но, видно, какое-то проклятие опутало меня, ибо ни одно моё усилие не окупилось. По счастью, один раз я попал на спиритический сеанс. Дело непомерно глупое, откровенная ложь и фальсификация, но я задумался: что, если этот потусторонний мир – правда, нужно только подобрать к нему правильный ключик. И я подобрал, хоть это и стоило мне многого. И вот, когда сделка почти совершена, когда власть почти в моих руках, когда все мы почти богаты — твоя мать всё втаптывает в грязь.
Картинки менялись одна за другой. Сарпенс будто хотел извести Лиама своим красочным рассказом, вымотать его, лишить последних сил. Силуэты и события кружились, меркли и загорались снова.
Призрак замолчал. На губах его заиграла злорадная улыбка. Холодные бесцветные глаза следили за Лиамом с циничным вниманием.
— Условия сделки были просты: невинную душу в подчинение моему Господину. И как кстати сюда пришёлся ты! В утробе матери ведь ещё не грешат. Я скрывал от Стеллы условие, да и сама сделка для неё была лишь смутным фактом безо всяких подробностей. Она была уже не молода, я боялся, что ребёнок родится мёртвым и тогда все мои планы рухнут, ведь отступать мне было уже некуда. Я старался оградить твою мать от всех проблем и волнений, коих у неё с замужеством заметно прибавилось, что уж скрывать. Но как-то раз я в спешке не запер свой кабинет и не убрал бумаги в сейф. Её любопытство её же и погубило. Она сбежала. Я искал её, но тщетно. Она прислала каких-то людей за Этель и Этьеном. Они намеревались забрать их у меня, но не вышло. И не мудрено – разве отдал бы я своих наследников?Судьба Стеллы окончательно перестала интересовать меня,мне нужен был только ребёнок, но, вероятно, она считала, что я непременно убью её.Стал бы я марать руки! Это не в правилах Сарпенсов. Но, кажется, она и без того давно умерла?
Лиам не отвечал. Он чувствовал, что в нём снова поднимается ярость. Она медленно тянет свои щупальца от сердца к разуму, душит, словно удав. Милосердие, так старательно взращиваемое в племяннике тёткой, боролось сейчас с чёрствостью, унаследованной от отца.
— Как видишь, за неисполнение сделки мы жестоко поплатились. Смерть пришла за нами очень скоро, но то была только смерть тела, души же наши обречены на вечные скитания во тьме. Я служу этой Тьме, первородному злу, служу отчаянно, отдавая всего себя, ведь за непослушанием следует наказание, весьма и весьма жестокое. Этель и Этьен помогают мне. Но хватит о нас…
Снова щелчок пальцев – и калейдоскоп иллюзий сменился залой старого особняка.
– Поговорим о тебе. Думаю, ты догадываешься, что я не испытываю к тебе отеческих чувств. Полагаю, ты не питаешь ко мне чувств сыновьих. Это к лучшему. Итак, клятву исполнить ещё не поздно, хоть ты уже вряд ли безгрешен. Ну а если Господин меня не простит, если не возвысит меня от слуги, пресмыкающегося у его ног, до преданного союзника, то я хотя бы буду отомщён.
Воздух вокруг призрачной фигуры отца стал сгущаться, чернеть. Повеяло холодом, постепенно нарастал низкий, утробный гул. Этьен пугливо озирался, то и дело бросая страдальческие взгляда на Лиама.
— Этель! – скомандовал Сарпенс, — книгу и нож, живо!
Девушка повиновалась. Скользнув сквозь стену, она скоро вернулась, окружённая левитирующими рядом с ней предметами.
Лиам замер безвольной куклой. Он хотел было отступить, но не мог сделать и шага, хотел закричать, но не мог издать ни звука, будто какая-то сила сдерживала его. В нагрудном кармашке снова алым светом горел и жёг медальон. Эта боль, нарастающая с каждым мгновением, всё больше отрезвляла. Вот юноша осторожно двинул рукой, с трудом потянул за серебряную цепочку.
— Что? Что это? – забеспокоился Сарпенс.
Силуэт его затрясся, пошёл мелкой рябью. Медальон качался у лица, бросая мутные красные блики.
— Не подходите, — еле выговорил Норрис, сильнее сжав цепочку и угрожающе качнув медальон.
Лицо призрака исказила гримаса тихой ярости. В глазах читался вызов.
Он неспешно взмахнул рукой. Острый серебряный клинок дрогнул, развернулся остриём к Лиаму. Ещё мгновение – и клинок уже двинулся в его сторону. Что-то ударило юношу сбоку, и он отшатнулся, перед глазами мелькнуло испуганное лицо Этьена. Клинок прошёл совсем рядом, оцарапав плечо.
Улучив момент, Сарпенс схватил Лиама за шею и повалил на пол. Сила, тёкшая из его бестелесных пальцев, сдавливала не сильно, но достаточно, чтобы предотвратить побег.
— Противишься? Не хочется умирать? А у твоего брата и сестры выбора не было. – зло зашипел призрак. – Неужели тебе не жалко их? Где же твоё сострадание, где милосердие? Так уж сильно ты отличаешься от меня, как считаешь?
— Ты жалок… Не позволю собой распоряжаться. Не позволю играть мной. Как ты смеешь говорить о брате и сестре, как смеешь пробуждать во мне любовь к ним, когда сам их не любишь? – слова лились сами собой, Лиам не до конца понимал, что говорил. От усиливающейся хватки отца горло саднило, закружилась голова.
Где-то раздался глухой удар, словно что-то рухнуло.
Сарпенс обернулся, и хватка его ослабла. Воспользовавшись этим, Лиам извернулся и отскочил в сторону. С визгом на него бросилась Этель, но он спугнул её, снова выставив медальон.
— Владыка, сила Зла и темнота Ночи, кровь сея отныне твоя, разум сей отныне твой, душа сея отныне…
— Трус, подлец! Ты сам себя проклял. Если я сейчас и могу быть счастлив, то только от того, что никогда не знал тебя, никогда не любил тебя, никогда не тосковал по тебе и, если бы не те неведомые мне силы, которыми ты меня к себе заманил, никогда бы я не вспоминал о тебе! – закричал Норрис. Голос его был сейчас грозен и громок, и юноша не узнавал его. Да и себя он сейчас узнавал с трудом.
Призрак замер. Гул стих и снова воцарилась тишина.
— Любил, не любил… Что всё это значит? Мой отец всегда делал, а не говорил. Он научил меня жизни, но, видно, я слишком неудачлив. Этьен. Отойди от него, мой мальчик, не расстраивай меня снова. – с ноткой угрозы в голосе заговорил Сарпенс. – Я ещё не закончил.
Мальчик боязливо прильнул к Лиаму, и тот вздрогнул от внезапного холода.
— Маминому подарку ты понравился, я спрятал его и забыл где, а ты нашёл, теперь он тебя защищает. Ты не плохой, верно же, ты не плохой? – вкрадчивым шёпотом затараторил Этьен, вглядываясь в глаза брата.
Норрис не ответил.
«Где же Том?» — подумал он с горечью.
А тем временем Сарпенс снова готов был ринуться в бой. И без того блёклое, тело его ещё больше истончилось, ещё больше посерело. Он теперь казался меньше, незначительнее.
— Этель! Книгу! – прохрипел он.
Девушка снова спешно повиновалась.
Слабым голосом призрак стал зачитывать что-то на латыни.
— Как же ты хочешь быть своему господину помощником, если так скоро растерял свои силы? Так ли ты нужен ему? Пешка, возомнившая себя ферзём. – парировал Лиам с удивительной для него самого твёрдостью и жесткостью. – А тот портрет? Это ведь был портрет матери? Вот на что хватило тебя — на жалкий трюк. До сих пор не простил её и нарушаешь её покой своими мелкими пакостями. В этом твоё могущество? Или же оно в том, что ты держишь своих детей подле себя, словно цепных псов? Запугал их, сломал, подчинил себе. Не хочу, чтобы память о тебе жила в этом мире. Не хочу!
Достав из кармана жилета записную книжку отца, он с силой швырнул её в камин, вложив в этот жест, кажется, всю накопившуюся в нём злость и ненависть.
Сарпенс дёрнулся, словно в конвульсии. Этель рванулась было к отцу, но и у неё поубавилось сил. Маленький Этьен отпустил Лиама и безвольно осел на пол.
— И всё-таки, я вижу в тебе породу Сарпенсов, хоть ты и никогда не носил этой фамилии. Посмотри, что ты делаешь с нами… Где твоё милосердие, голос которого требовал бы спасти нас?
— Спасение ваше не в исполнении клятвы. И что за глупые, ребяческие козни, отец? Вот уже второй раз ты пользуешься бесполезным методом. Быть может, твой отец был неправ, быть может, тебе просто не хватило его любви? Нет, я тебе не поддамся. Вы умерли, места среди живых вам нет. И, быть может, мне жаль, что всё так сложилось…
— Гадёныш… — по-змеиному прошипел отец.
Лиам совсем распалился. Он снова надел медальон, уже не опасаясь его, а уповая на его влияние.
— Подумай лучше, как мы жили бы, не будь ты таким тщеславным глупцом, отец. Променял свою волю на поганую службу, мерзкое пресмыкание. Ты пуст, слишком пуст даже для слуги. Пуст и слаб.
— Нет-нет, у меня есть ещё методы! – воскликнул призрак и с трудом поднял руку.
Том, всё копошащийся в тёмном углу, испуганно вскинул голову при этих словах. Занозив пальцы, исцарапав руки, он всё же прорубил путь к спасению. Выломав старую дверь, он попал в небольшую кладовую, сплошь уставленную бутылками разных размеров. Оттуда не сложно выбраться на божий свет.
В два прыжка оказавшись у вновь терявшего голову Лиама, он потащил его к лазейке. Вытолкав юношу из дома, пастух стал метать бутылки из кладовой в самый центр залы. Бутылки бились со звоном, расплёскивая на пол содержимое. Схватив из камина горящее полено, он швырнул его на пол, потом ещё одно и ещё, поджигал старые доски, занавески, всё, что попадалось под руку. Пламя потихоньку охватывало залу. Вот оно уже поползло на стены, вот оно разгорается всё жарче, утекает в коридоры и комнаты.
Выскочив из дома, Том рухнул на траву, покрытую свежей росой, и стал кататься по ней, размазывая по себе копоть и остужая разогретую и обожжённую местами кожу. Дом занимался всё ярче, скрипели и трещали балки. Медальон на шее у Лиама сверкнул и погас, снова сделавшись холодным, а из особняка, высоко поднявшись над огнём, взвились в небо три искры и взорвались серым пеплом.
Юноша сидел на земле и не мигая смотрел на бушующее пламя. Тело заныло от изнеможения, голова раскалывалась и от былой уверенности и твёрдости не осталось и следа. Когда-то давно он страдал от того, что не знал своей семьи. Знание же от страдания его не избавило. По щекам текут горькие слёзы, и на душе ужасно горько. Разве было в нём столько обиды, столько боли и ненависти? А может, действительно, унаследовал он от отца слишком много дурного?
Но как можно было дойти до того предела, которого достиг Эндрю Сарпенс? Неужели и впрямь не чувствовал он, каким чудовищем стал? Нет-нет, если и унаследовал Лиам отцовские черты, то всеми силами постарается он их в себе задушить, не даст им разрастись, овладеть им.
***
Особняк выгорел целиком, да так быстро, словно был из соломы.
Уведя Лиама в свой домишко, Том похлопотал о его и о своих ранах, накипятил воды, пожарче растопил печку, да всё говорил, говорил без умолку. На душе у него было легко и радостно.
Долго потом ещё он рассказывал всем и каждому быль и небыль о старом доме и его обитателях. Только не каждый ему верил.
Не желая больше оставаться в Сарпенсвиле ни дня, Лиам наутро от души поблагодарил Тома, всучил ему мешочек с деньгами, тепло простился и спешно покинул унылое место. В дороге он пытался заснуть, но никак не мог – недавние жуткие образы мучали его. Видно, не так-то просто избавиться от этой тяжести и сколько ещё будет жить она сорняком в сердце – неведомо. Ах, как всё было бы, если… но не суждено. Дремавшие чувства пробудились, будто огонь от дома перебросился и на сердце Норриса. Жалко ему было брата с сестрой, испуганных, утянутых отцом на дно. Жалко было и мать, не сумевшую их спасти. Не родилась только ненависть к отцу, лишь смутное отвращение.
Размышляя, Лиам всё крутил меж пальцев медальон. «Откуда же у матери взялся такой артефакт? Отчего он будил во мне такую страшную ярость, такую жгучую ненависть? Неужели, всё это и правда спит в моей душе? И отчего же так и не передала мать медальон тётке, почему остался он в доме? Быть может, вовсе и не мне он предназначался, а маленькому Этьену и Этель? Быть может, им должен был придать он сил на борьбу света против тьмы?» – думал юноша. Вдруг что-то негромко щёлкнуло под пальцем, и крышечка медальона отскочила. Внутри игриво сверкает маленький камешек рубина, а под ним белеет сложенная вчетверо бумажка. «Сбережёт тех, кого я уберечь не сумела» — шёпотом прочитал записку Лиам.
Автор: Таис Спартанская
Источник: https://litclubbs.ru/writers/11969-tjazhest-nasledija.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: