В 1900-м году в городскую Управу поступило прошение от жены надворного советника Марии Михайловны Тимрот на постройку двухэтажного жилого дома на собственном дворовом месте по улице Самарской.
Фамилия в городе была на слуху благодаря свекру Марии – Егору (Георгу) Александровичу Тимроту. Выходец из эстляндских дворян, по окончании Александровского лицея поступивший на службу в Императорскую канцелярию, в Самару приехал по служебному назначению в середине 1860-х. Стал первым председателем губернской Земской Управы. После введения в России суда присяжных, когда профессия адвоката сделалась престижной и высокооплачиваемой, стал одним из первых самарских присяжных поверенных. На протяжении многих лет являлся активнейшим думским гласным. Успешен был и как крупный помещик-землевладелец. Дружил со Львом Толстым и даже управлял его самарским имением, купленным опять же по рекомендациям Тимрота. Отойдя в возрасте 70 лет от адвокатуры, сделался почетным членом Самарского «Общества охотников конного бега». Сам себя считал либералом и гордился тем, что никогда не имел крепостных.
К поданному невесткой Егора Тимрота прошению на строительство прилагался проект, составленный архитектором Филаретом Засухиным – за шесть лет работы в Самаре тоже получившим известность. Проект почти повторял возведенный годом раньше особняк жены статского советника Л.П. Павловой на Садовой, 94
В основе архитектурного решения так же лежала имитация фахверковой конструкции. Ритм задавала горизонтальная тесовая обшивка, асимметричную композицию со скошенным углом «держали» прямоугольные в плане эркеры в уровне второго этажа, опирающиеся на фигурные деревянные кронштейны. Венчались ризалиты островерхими фигурными шатрами со шпилями. Внутренняя коридорно-анфиладная планировка исходила из функциональной связи выходящих на улицу парадных "хозяйских" помещений с подсобно-хозяйственными и комнатами прислуги
Благополучная и размеренная жизнь в нарядном особнячке закончилась сразу после Октябрьского переворота. Арестованный «в качестве заложника» хозяин особняка – 57-летний Александр Егорович Тимрот – в 1919-м освободился по амнистии и поступил на советскую службу. Его сын Георгий в 1937-м на волне репрессий против «бывших» был расстрелян в возрасте 36 лет .
О послереволюционной судьбе Филарета Засухина точных сведений нет. Предположительно в годы Гражданской войны вместе с семьей Россию покинул, присоединившись к родственникам жены – оренбургскому купеческому семейству Оглодковых, уехавших в Шанхай.
Национализированный дом Александра и Марии Тимротов, благополучно прослуживший жильем сто с лишним лет, в начале 2000-х был принесен в жертву новому высотному строительству. К устранению препятствия в виде охранного статуса, требующего сохранности внешнего облика, подошли творчески – на фасаде новостройки установили муляж, напоминающий фасад снесенного памятника. Градозащитники данный креативный подход называют изощренным методом борьбы с исторической застройкой.
Надо сказать, прилегающей исторической застройке повезло еще меньше. Фасадный муляж можно рассматривать хотя бы как крупную мемориальную доску архитектору Засухину и славному семейству Тимротов, а вот соседний двухэтажный особнячок, на месте которого вознесся дом под номером 171, исчез с лица земли бесследно – хотя там несколько лет жил выдающийся советский историк-славист, доктор исторических наук академик Михаил Тихомиров.
Сын скромного конторского служащего, по окончании с золотой медалью петербургского Коммерческого училища поступил на исторический факультет Московского университета. В начале 1919-го получил от новой власти назначение в Самару в отдел народного образования. Во время колчаковского наступления успел послужить в Красной Армии . Вернувшись в Самару, занялся ликвидацией неграмотности в селах, преподавал в Самарском университете, спасал от разграбления частные библиотеки и старинные издания. Прожив в Самаре до 1923-го, по возвращении в Москву написал интереснейшие мемуары «Самара в моей жизни» - ставшие подробным и ярким описанием повседневной жизни города в ту смутную эпоху.
Несмотря на тревожные времена, в городе действовали гражданские власти , общий режим был вполне либерален и М.Н. Тихомирову «жизнь в Самаре казалась тихой и в достаточной мере приятной». В библиотеках хватало хорошей литературы, работали три театра – драматический, оперный с бывшим «императорским» солистом Южиным и – самый лучший – временный, где блестяще играли приезжие ленинградские артисты. На одной из площадей выступали со своими произведениями члены местного ЛИТО (Литературного общества).
Еще раз цитируя Михаила Николаевича, «Искусство вообще процветало в Самаре; особенно запомнилась мне праздничная карусель на одной из площадей. Карусель была замечательна тем, что ее звуковое оформление выполнялось по всем правилам старинной техники: толстая баба играла на бутылках и, надо сказать, играла звучно. Но верхом совершенства были два персонажа. Наверху карусели два человека толкали бревно, к которому были прикреплены на канатах колесницы и кони. Один из этих важно раскатывал вместе с товарищами наверху карусели. Но самым достопримечательным артистом был дед с лицом "Рыжего", как тогда называли клоуна, смешившего публику. Непередаваема была физиономия этого Рыжего. Он сыпал прибаутками и делал такие страшные рожи, которым позавидовал бы мой братец Сергей, дразнивший меня в юные годы. Целый час, несмотря на мороз, я не мог оторваться от этого артиста, которому следовало бы быть по меньшей мере в Художественном театре».
Информативен и раздел, посвященный проживанию будущего академика в доме на Самарской, 171. Жилплощадь, предоставленная решением так называемого «квартального надзирателя по распределению квартир» (в очередной раз –«отнять и поделить»), находилась в двухэтажном доме, до муниципализации принадлежавшем мещанину Гурию Семеновичу Круглову. По словам своего квартиранта-историка, «Гурий Семеныч представлял собой своеобразный тип человека, целиком ушедшего в свои личные дела, в первую очередь в накопление и устройство домовитой жизни. Выглядел он маленьким старичком, в манерах которого выражалась уверенность и благочиние, начиная от седоватой бородки. Основными чертами его внешности было благообразие и благолепие в полном смысле этого слова. И в жизни своей Гурий Семеныч проповедовал благообразие и благолепие, чему и сам следовал. Он не был жадным для себя и для своей семьи; семья его жила зажиточно, удобно, с большими запасами продовольствия. Здесь пекли хорошие пироги, готовили сытные кушанья, делали все сытно, вкусно, и в то же время с определенным расчетом». На каждом этаже находилось по четырехкомнатной квартире с водопроводом, канализацией, голландскими печами в комнатах и русской печью на кухне, причем «главной достопримечательностью этого дома являлось произведение датской фирмы, сосредоточенное в уборной, которую Гурий Семеныч представлял как особое святилище. Каждого нового жильца он знакомил с этим местом, на двери которого с внутренней стороны была наклеена каллиграфически написанная инструкция из 15 пунктов о том, как надо пользоваться водопроводными и прочими принадлежностями Расмуссена. Удивительно блаженная улыбка плавала на лице Гурия Семеныча, когда он демонстрировал новому человеку этот прибор, являвшийся, по его мнению, чудом техники...»
Внизу жил сам Гурий Семенович с женой и дочерью, наверху – квартиранты. Как видим, если «богатеев» новая власть из дворцов в лучшем случае безжалостно выселяла, то к мелким буржуа была вполне лояльна. Гурий Круглов занимал первый этаж своего дома как при царе, так и при Советах и даже был назначен ответственным съемщиком. Правда деньги «верхние» жильцы отдавали уже не ему, а казенному учреждению.
В доме все «было ладно, крепко, во всем чувствовалась домовитость и уют». Хозяин любил рассказывать о своей службе в датской фирме, до революции торговавшей в Самаре водопроводными и сантехническими изделиями, владелец которой платил ему 125 рублей , «а кроме того, каждый месяц добавлял от себя так, чтобы другие не знали, 25 рублей – за шпионство». На эти деньги и был выстроен дом, стоивший довольно дорого. Будучи убежден в непродолжительности Советской власти, Гурий Семеныч тешился надеждой, что после ее свержения домик к нему непременно вернется, а пока что следует его всячески беречь и сохранять.
А вообще обывательская масса жила насущными заботами и отношение к политике выражала в частушках типа - «Ах, яблочко, куды котишься, ах маменька, замуж хочется. Не за Ленина, не за Троцкого, за матросика мово, за флотского». Советская власть между тем свои позиции неуклонно укрепляла. Гурий Круглов в 1930-м похоронил жену, спустя два года скончался сам. Дочь Людмилу в 1938-м, когда ей было уже под 50, репрессировали, и память о семье Кругловых улетучилась.
Дом снесли в середине лихих девяностых. Выросший на его месте новострой градозащитники настолько не одобряют, что внесли в список «самых неуместных и жутковатых» новостроек Самары, где тот благодаря вырвиглазному цвету и нелепым кровельным скатам под крышей занял непочетное третье место.
p.s. при написании статьи использованы материалы публикации "Портрет самарского обывателя: Гурий Круглов