— Ну, Витька, глядишь, ты со временем председателем сделаешься! – кричали ему мужики. – Иван Петрович от дел отойдёт – и ты его место займёшь.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ac_0WaxatkuupPvj
— Да будет вам! – махнул рукой Витя. – Не хочу я в кабинетах сидеть, мне здесь лучше, в поле. Вольготно здесь, дышится легко, чувствуется, что дело я важное делаю. А в кабинете что я делать стану – бумажки с места на место перекладывать? Нет, такое занятие не по мне!
Он вздохнул, взялся за рычаги — и поле снова поплыло под колёсами, чёрное, маслянистое, живое. Работа успокаивала. В монотонном гуде мотора, в ровном шорохе зёрен, сыплющихся в землю, было что-то вечное, правильное.
После работы, когда тракторы замолчали и пыль осела, Витя не пошёл сразу домой. Стоял у обочины, смотрел, как солнце садится за горизонт, окрашивая небо в густой багрянец. Рядом остановился дядя Гриша, тоже уставился на закат. Помолчали.
— Эх, хороша земля наша, — сказал он негромко. — И люди здесь хорошие. Ты, Витька, оставайся тут, не ищи себе другого места. Ты в почёте у нашего председателя, да и простые люди тебя приняли, как своего.
— Спасибо, дядь Гриш, — ответил Витя. – Боюсь я только завтра ехать на этот слёт, - признался он. – Вот что я там говорить стану? Ещё опозорюсь сам и совхоз наш опозорю.
— А ты просто скажи, как есть, — посоветовал дядя Гриша. — От души. Кто любит работать, тот всегда найдёт слова. Потому что работа — она как песня. Если умеешь петь — никогда не сфальшивишь.
Витя посмотрел на него — и вдруг подумал, что он прав.
— Так и есть, дядя Гриша, - решительно сказал Витя. – Главное — не бояться. Земля, она не боится. Принимает в себя зёрна — и ждёт. А мы, люди, всегда торопимся, боимся, думаем — а вдруг не взойдёт? А взойдёт. Всегда взойдёт, если посадил с душой.
А на поле, в чёрной, маслянистой толще, уже просыпались миллионы зёрен — и каждое тянулось к свету.
Витя пошёл домой, прошёлся по комнатам, провёл руками по стенам, словно не веря до конца, что эти стены теперь – его.
«Вот она, жизнь, — подумал он. — Я думал, что один. А вокруг — люди. И они тянутся ко мне, даже когда я сам не особо тянусь к ним. Может, и правда, не так всё плохо? Может, и Тося...»
Он оборвал себя. Нет. Тосю он не забыл. И вряд ли когда-нибудь забудет. Но, может, если не забывать, а просто... жить дальше? Работать, ходить на рыбалку, смеяться с мужиками. Может, когда-нибудь станет легче?
За окном запели птицы. Солнце опускалось всё ниже. Где-то вдалеке, на поле, мычали коровы. На улице весело кричали дети, играя в салочки. Жизнь продолжалась.
Витя вышел на крыльцо, глубоко вдохнул воздух, пахнущий цветущей черёмухой, свежестью и чем-то ещё, неуловимым, обещающим.
Он пошёл к сараю, к Звёздочке.
— Ну что, подруга, застоялась? — спросил Витя, гладя её по длинной гриве. – Пойдём, выпущу тебя на поле, разомнёшься немного. Как тебе тут – нравится? Кажется, мы здесь остаёмся. И, кажется, это не так уж плохо.
Звёздочка фыркнула, будто соглашаясь. Она с удовольствием побегала по полю, над которым всё ниже опускалось солнце — яркое, красное, майское.
Когда лошадка нарезвилась вдоволь, Витя отвёл её в сарай. Подходя к дому, он замер у калитки его ждала неожиданность: на покосившемся крылечке сидела Валя — с книгой в руках, прислонившись спиной к косяку. Увидела Витю, встала, отряхнула платье.
— Добрый вечер, — сказала она чуть виновато. — А я вас жду…
— Добрый вечер. Меня? – оторопел Витя.
— Да, вот зашла на минутку. Тётя велела передать вам пирожков. Она сегодня напекла, говорит: «Отнеси новому соседу, неудобно как-то, он новоселье справлял, а мы его даже не поздравили. Будто не рады, что он – наш новый сосед».
Витя посмотрел на её руки — в них был узелок, перевязанный бечёвкой.
— Спасибо большое. Вы проходите, Валя, — сказал он и, покопавшись с замком, открыл дверь.
— Нет, я пойду, — смутилась она. – Вы же только с работы пришли, отдохнуть вам надо, а тут я – незваная гостья.
— Проходите, пожалуйста, — повторил Витя. – Я не с работы, я с поля пришёл, лошадку там свою выпускал.
— Ой, у вас лошадка есть? Как здорово! — улыбнулась девушка.
— Её Звёздочка зовут. Умнейшее создание.
— А можно на неё посмотреть?
— Конечно! Она очень добрая, людей любит и всегда радуется гостям… Валентина, вы только не подумайте, что я плохой хозяин, - остановился Витя по пути к сараю. – Я в этом доме всего второй день живу, ещё не успел ничего привести в порядок: тут и сарай чинить нужно, и забор править, да и в доме руки много к чему приложить требуется…
— Вы не извиняйтесь, — тихо сказала Валя. — Я всё понимаю. Знаю, что вы – передовик. Значит, работаете вы много, наверное, больше всех. Когда вам хозяйством заниматься?
Она пошла рядом с Витей к сараю, ступая осторожно по тропинке. Витя распахнул скрипучую дверь. Звёздочка стояла в углу, жевала сено, повернула голову на скрип, повела ухом.
— Здравствуй, красавица, — прошептала Валя, протягивая руку. Лошадь фыркнула, но голову не отодвинула. Позволила погладить себя по тёплой, бархатистой морде. — Какая ты хорошая...
— Она умница, — сказал Витя, глядя, как осторожно, почти благоговейно, Валя касается лошади. — С характером, но добрая. Чужих поначалу сторонится, но вас, видно, сразу приняла.
— Наверное потому, что я очень люблю животных, — ответила Валя. – Животное всегда чувствует, когда к нему по-хорошему, по-доброму.
Витя чувствовал себя немного неловко, стоял, переминаясь с ноги на ногу. Возможно, Валя заметила его смущение.
— Я пойду, - сказала она.
— Может, всё-таки в дом зайдёте? – неожиданно громко спросил Витя.
— Хорошо. Только ненадолго…
Они вышли из сарая. Солнце уже почти село, только краешек его ещё золотил горизонт.
Валя вошла в дом, огляделась. Пустые углы, диван, самодельный стол, старые табуретки. И ни одной фотографии на стенах, ни занавески на окнах.
— Скромно у вас, — сказала она без осуждения, скорее констатируя факт.
— Ничего, — пожал плечами Витя. — Обустроюсь. Я неприхотливый.
Девушка развязала узелок, выложила на стол пирожки — с капустой, с яйцом и луком, румяные, дышащие.
— Ой, наверное, Звёздочку нужно было пирожками угостить, - спохватилась Валя. – Лошади едят пироги?
— Звёздочка всё слопает, - махнул рукой Витя. – На неё, с её-то аппетитом, пирогов не напасёшься… А вам и вашей тёте спасибо большое за пироги, хоть будет, что завтра с собой в дорогу взять.
— Вы завтра уезжаете?
— Завтра я в район еду, — сказал Витя. — На слёт передовиков, выступать там буду.
— Правда? — в её глазах мелькнуло уважение. – Как интересно!
— Если честно, я немного волнуюсь, — признался Витя. — Мне в поле проще, чем на трибуне. Я комбайном управлять умею, а вот языком — не очень.
— А вы не думайте, что это трудно, — она посмотрела ему прямо в глаза. — Просто скажите то, что чувствуете. Как с Звёздочкой разговариваете. Как с землёй. Они же вас понимают. И люди поймут.
— Я постараюсь не подвести, — пообещал он.
— Удачи вам завтра, Витя, — сказала она. — Говорите смело. Вы умеете то, чего другие не умеют. Это дорогого стоит.
И ушла, легко ступая по пыльной траве. Витя смотрел ей вслед, пока она не скрылась за калиткой. Ночь опускалась на Рассвет — тёплая, звёздная, пахнущая цветущей черёмухой и молодыми листьями.
Ночью Витя долго не спал. Лежал на диване, смотрел в потолок, слушал, как скребётся мышь под полом. Потом встал, достал из рюкзака единственную свою «парадную» рубашку — белую, с длинным рукавом, которую надевал всего один раз, на школьный выпускной. Погладил ладонью мятые складки. Потом нашёл утюг — тяжёлый, чугунный, оставленный прежними жильцами на полке в сенях — поставил греться на плиту.
Гладил и думал о завтрашнем дне. О том, что скажет. О том, что эти люди из района, не поймут его языка: языка земли, языка плуга и семян, языка утренней росы и вечерней усталости.
«А ты не думай, — сказал он себе. — Просто расскажи, как есть. Как пахнет земля, когда сошник её разрезает. Как зёрна сыплются — ровно, спокойно. Как потом, через месяц, встанут зелёные всходы — и сердце зайдётся от радости».
Он погладил рубашку, повесил на спинку стула. Лёг — и уснул мгновенно, будто провалился в тёплую, чёрную, пахнущую перегноем яму.
Утро пришло рано — вместе с петухами и первым лучом солнца, просунувшимся в немытое окно. Витя умылся прохладной водой из ведра, надел отглаженную рубашку, причесался, пробежал по щекам бритвой — хотя брить было почти нечего. Посмотрел на себя в маленькое закопчённое зеркальце. Чужой какой-то. Не похож на себя — на того Витьку Соловьёва, который в комбинезоне и промасленной кепке дёргает рычаги комбайна.
Иван Петрович заехал ровно в восемь. Оглядел Витю с головы до ног, крякнул одобрительно.
— Хорош, — сказал. — Прямо артист. Ну, поехали, Соловьёв. Не подведи.
По пути председатель инструктировал:
— Главное — не робей. Там будут все: и из соседних колхозов, и из области начальство приедет. Ты не мямли, говори по делу. Про новую технику расскажи, как она экономит время, как топливо бережёт — они это любят. Понял?
— Понял, — кивнул Витя.
Всю дорогу Витя молчал. Смотрел в окно на поля, на перелески, на редкие деревни, проплывающие мимо. Думал о своём — о Тосе, о Вале, о том, что скажет сегодня. А председатель, будто чувствуя его состояние, не приставал с разговорами.
В районном Доме культуры было шумно и душно. Собралось человек сто — механизаторы, агрономы, председатели колхозов. Пахло потом, дешёвым табаком и одеколоном «Шипр». Витя сел в третий ряд, сложил руки на коленях и стал слушать.
Выступали долго и скучно. Один докладчик говорил про планы, второй — про перевыполнение, третий — про соревнование между колхозами. Витя слушал внимательно, пытаясь успокоиться перед своим выступлением.
Потом объявили его.
— Слово предоставляется Соловьёву Виктору, комбайнёру совхоза «Рассвет», передовику весеннего сева.
Витя поднялся. В зале зашептались — молодой совсем. Он прошёл к трибуне, положил руки на холодное дерево. Сердце колотилось где-то в горле. Он поднял глаза — на него смотрели десятки лиц. Разные. Усталые, добрые, хмурые, весёлые.
В первом ряду сидели важные люди в костюмах. Один — с красным лицом и густыми бровями — смотрел на Витю с лёгкой усмешкой.
«Не думай, — сказал себе Витя. — Просто расскажи, как есть. От души».
И вдруг успокоился.
— Товарищи, — начал он, и голос прозвучал ровно, спокойно. — Я скажу коротко. Земля — она как жена. Её не обманешь. Если ты к ней с душой — она ответит. Если с ленцой, с прохладцей — не простит.
Он замолчал, собираясь с мыслями. В зале стало тихо — так тихо, что слышно было, как муха бьётся о стекло.
— У меня комбайн новый, — продолжал Витя. — Техника хорошая. Но главное — не в железе. Главное — в руках. И в сердце. Когда я сею, я думаю о каждом зерне. О том, что оно прорастёт, заколосится, даст урожай. О том, что осенью мы будем молоть хлеб. И люди будут есть этот хлеб — и вспоминать нас. Не по имени, нет, а просто – добрым словом.
Он говорил ещё несколько минут — о том, как важно не упустить момент, как земля дышит, как зёрна ложатся в бороздки, как потом, через месяц, встанут всходы. Говорил просто, без цифр и процентов. О том, что знал и чувствовал.
Когда закончил, в зале повисла тишина. А потом кто-то крикнул из задних рядов:
— Молодец, парень! Хорошо сказал!
И захлопали — сначала робко, потом всё громче, дружнее. Витя стоял у трибуны, не зная, куда деть глаза. Поклонился — и пошёл на место.
В перерыве к нему подходили люди. Пожимали руку, хлопали по плечу, спрашивали — откуда, где учился, какую технику освоил. Витя отвечал коротко, смущённо улыбался. И чувствовал, как тает страх, как уходит напряжение.
— Соловьёв! — окликнули сзади.
Витя обернулся. Перед ним стоял начальник управления Маслов — тот самый, с густыми бровями, что смотрел на него с лёгкой усмешкой из первого ряда. Теперь усмешки не было, во взгляде была серьёзность и сосредоточенность.
— Хорошо говорил, — сказал Маслов, протягивая руку. — Душевно. Я такие речи люблю, от души, без всего лишнего.
— Спасибо, — ответил Витя.
— А скажи-ка, — Маслов прищурился. — Тебе ваш председатель говорил что-нибудь перевод в управление?
— Говорил, — кивнул Витя. — Но я ответил уже: не поеду. Я на поле работать хочу, а не в кабинете.
— А зря, — Маслов достал папиросу, покрутил в пальцах, но закуривать не стал. — Мы такие кадры ценим. Но неволить не будем. Ты, если надумаешь — дай знать. У нас программа новая намечается. Толковые, молодые специалисты нужны.
И ушёл, оставив после себя незнакомый запах одеколона, скорее всего, импортного.
Витя вышел на улицу, сел на скамейку. Он сделал то, чего боялся, и оказалось — не страшно.
Домой они с Иваном Петровичем вернулись к вечеру. Председатель всю дорогу нахваливал его. Витя несильно любил, когда его так нахваливают, и заметно смущался.
Он зашёл в пустой дом, снял белую рубашку, повесил на спинку стула. К вечеру стало прохладно, Витя надел старый свитер, вышел на крыльцо. Дышалось легко — будто гора с плеч.
Витя проведал Звёздочку, рассказал ей о своём неожиданном успехе.
— Я-то думал, у меня язык станет заплетаться от страха, - усмехнулся он. – Но нет, слова из меня лились, как весенний ручеёк.
Распрощавшись со Звёздочкой, Витя с радостью на сердце пошёл к дому. Поднявшись на крыльцо, он увидел, что неподалёку, через два дома, на завалинке сидит Валя. И смотрит на него. Улыбается.
— Слышала, вы сегодня героем вернулись? — крикнула она.
— Каким героем? — смутился Витя. — Просто выступил.
— Председатель уже всем раструбил, — она встала, вышла за калитку и пошла по направлению к Витиному дому. — Сказал, все только о вас и говорили после. Мол, вам даже повышение предлагали, а вы отказались. Это правда?
— Да, правда, - Витя вышел со своего двора ей навстречу.
— Какой же вы, Витя! – искренне восхитилась девушка. – На вашем месте никто бы от повышения не отказался.
— Моё место здесь, на земле, - твёрдо произнёс Витя. – А с трибун пусть другие говорят, у кого язык подвешен, у кого способности к этому имеются.
— А в клубе, говорят, новое кино показывают… Вы не ходили?
— Нет, не ходил. Если честно, не очень я кино люблю.
— А что вы любите, Витя? – подняла на него глаза девушка.
— Не знаю, - пожал он плечами. – Работать я привык, а отдыхать – нет. Скучно мне, когда руки ничем не заняты.
— Жаль… - вздохнула она. – Пойду я, что-то комары сегодня особенно злые. Спокойной ночи, Витя…
— Валя, подождите! – окликнул он её. – Давайте сходим в кино. Завтра. Вместе. Хотите?
— Да, очень хочу! – широко улыбнулась она. – Сеанс в семь начинается. Вы успеете?
— Постараюсь! Спокойной ночи, Валя!
— Спокойной ночи! – ответила она, не переставая улыбаться.
Он зашёл в дом, подошёл к висящей на спинке стула белой рубашке, погладил её ладонью. Потом снял её со стула, надел на себя. Посмотрел в зеркало и решил, что в кино завтра пойдёт в этой рубашке.
— Эх, Витька, Витька, — одёрнул он себя. — Что ты делаешь? Тося в сердце, а ты в кино другую девушку зовёшь. Нехорошо это по отношению к Вале, неправильно. А вдруг она тебе поверит? Что тогда? Готов ли ты что-то ей пообещать?
Ответов на эти вопросы у Вити не было. «Ничего, завтрашняя встреча всё расставит по своим местам, - решил он. – Может, сама Валя больше не захочет со мной никуда пойти».
Витя лёг на диван, закрыл глаза. За окном шептала старая яблоня. Где-то далеко, на краю села, лаяла собака. И над всем этим — чёрным полем, белыми хатами, зелёными садами — стояло высокое майское небо, усыпанное звёздами.
«Завтра снова в поле, а потом – в кино с Валей», — подумал Витя и уснул.
Утро встретило его солнцем. Он встал, наскоро позавтракал, напоил-накормил Звёздочку и пошёл к стоянке техники. Его комбайн стоял покрытый утренней росой — блестящий, сильный, живой. Витя обошёл его, проверил масло, уровень топлива, потрогал сошники — острые, готовые снова резать землю.
— Ну что, — сказал он, похлопав по нагретому на солнце металлу. — Работаем!
Завёл мотор. Машина взревела, вздрогнула — и пошла, мерно, тяжело, уверенно. Поле поплыло навстречу. И Витя почувствовал то, что чувствовал всегда, когда начинал работу — спокойствие. Глубокое, как эта чёрная земля. Неистребимое, как трава, что пробивается сквозь асфальт.
Он работал почти без остановки. Другие трактористы уже ушли на обед, а Витя всё крутил и крутил круги — ровные, аккуратные, борозда к борозде.
И когда последнее зерно упало в землю, он остановил комбайн, выключил мотор и вышел в поле. Встал на колени, разгрёб руками тёплую, пахучую землю. Нашёл зёрнышко, подержал на ладони.
— Ну, расти, живи! – тихо сказал Витя.
Поднялся, отряхнул колени. Посмотрел на часы – через час они с Валей пойдут в кино.
«Хочу ли я этого?» - задал он сам себе вопрос.
«Скорее да, чем нет» - ответило сердце.
Домой Витя бежал бегом – нужно привести себя в порядок. Сердце колотилось не столько от быстрого бега, сколько от непонятного, щекочущего чувства, которое он никак не мог назвать. Что это – волнение, смущение, робость?
Витя заскочил во двор, плеснул в таз воды из ведра, умылся — так, что уши заложило. Побрился — на этот раз тщательнее, чем перед поездкой в райцентр. Надел белую рубашку, причесался, на секунду замер перед зеркалом.
«А ну, смотри на меня, Витька Соловьёв, — сказал он своему отражению. — Что скажешь?»
Отражение молчало. Только глаза блестели — не то от волнения, не то от страха.
Он вышел из дома без пятнадцати семь. Прошёл мимо двух дворов, остановился у калитки, где жила Валя с тёткой. Постоял, переминаясь с ноги на ногу. Неудобно как-то — заходить на чужую территорию. Но и кричать через плетень тоже неловко.
Дверь открылась сама. На крыльцо вышла тётка Вали — полная, румяная женщина в цветастом переднике. Увидела Витю, усмехнулась.
— А, жених! — сказала она громко. — Валентина, торопись! Жених пришёл!
— Тётя Шура! — раздался из дома испуганный голос Вали. — Ну что вы такое говорите?
— А что такого? — не смутилась тётя Шура. — Раз в кино позвал, значит, жених!
Валя выбежала на крыльцо — в том же белом платье в горошек, но с другой причёской: коса уложена короной вокруг головы, в волосах — маленькие белые ромашки. Живые. Только что сорванные.
— Здравствуйте, Витя, — сказала она тихо и покраснела. — Вы проходите, я сейчас.
— Здравствуйте, — ответил Витя и шагнул в сени, потому что тётя Шура уже открыла перед ним дверь.
В доме пахло пирогами и жареным луком. Видимо, Валя с тёткой только недавно поужинали. Витя только сейчас понял, что он-то как раз поужинать не успел. Точнее, напрочь забыл в спешке.
На столе, накрытом вышитой скатертью, стоял самовар — настоящий, пузатый, начищенный до блеска. Витя таких самоваров никогда не видел, только на картинках в газетах.
— Садись, Витя, — тётя Шура указала на лавку. — Чего стоишь, как неродной?
Витя сел. Валя выплыла из комнаты — уже в лёгкой кофте, накинутой поверх платья, потому что вечер обещал быть прохладным. В руках — маленькая сумочка, которую она, видимо, привезла из города.
— Ну, идите, — сказала тётя Шура, махнув рукой. — Идите. Только смотри, Витя, — она погрозила ему пальцем. — Приведи в целости. Я за неё отвечаю перед матерью.
— Да вы даже не думайте, тёть Шур, — серьёзно кивнул Витя. – Что ж я – разбойник что ли какой?
Они вышли на улицу. Вечер был тёплый, майский, пахло черёмухой и молодой травой. Где-то вдалеке играла гармошка — это в клубе уже настраивались перед киносеансом.
— Вы не обращайте внимания на тётю, — сказала Валя, идя рядом. — Она любит пошутить.
— А я и не обращаю, — ответил Витя. — Я к шуткам нормально отношусь, меня мужики постоянно дразнят.
Они шли медленно, не спеша. У клуба уже собралась очередь — человек двадцать, не больше. Витя взял билеты, в третьем ряду.
— Проходите, — сказал он, пропуская Валю вперёд.
Они уселись. Фильм ещё не начали, по экрану бегали тени.
— Витя, — тихо спросила Валя, когда погас свет и на экране замелькали первые кадры. — А вы не жалеете, что не уехали в район? Что отказались от повышения?
— Не жалею, — ответил он так же тихо. — Я там зачахну. Без земли, без воздуха.
Они замолчали. Фильм шёл — чёрно-белый, про любовь, конечно. Витя смотрел на экран, но видел не фильм. Он… он вспоминал Тосю.
Витя повернул голову в сторону Вали и ему в очередной раз стало неловко, стыдно перед ней. Валя почувствовала на себе Витин взгляд и повернула к нему голову, улыбнулась, а потом вздохнула чуть слышно.
Сеанс закончился.
— Вам понравился фильм? — спросил она, когда они вышли из клуба.
— Да, хороший, - ответил Витя, хотя фильма почти не запомнил.
— Концовка очень трогательная. Я плакала. Вы не заметили?
— Нет… - тихо ответил он.
Вечер стоял тёплый, звёздный. Девчата разбежались по домам, только парочка влюблённых сидела на лавочке у крыльца — обнявшись, не замечая никого вокруг.
— Домой? — спросила Валя. – Или прогуляемся немного по селу?
— Простите, Валя, я бы с удовольствием, — замялся Витя. – Но я поздно вернулся с работы, даже к Звёздочке не успел забежать. Уж не знаю, остался ли у неё корм с утра. Боюсь, голодная она у меня стоит.
— Витя, а вы сами-то поесть успели? – спросила Валя.
— Успел, - соврал он.
Они пошли по тихой улице. Луна светила ярко, дорога была видна — светлая, пыльная, уходящая в поля. Витя шёл и думал: «Что я чувствую? Симпатию? Или это просто одиночество, которое ищет тепла?»