Витя последним закончил работать в поле. Отогнав комбайн на место стоянки техники, он устало побрёл к своему новому дому. Шёл медленно, разглядывая улицы Рассвета.
Предыдущая глава:
https://dzen.ru/a/ac6lXrfodm85nQVN
Село было большим, ухоженным — палисадники перед домами, белые наличники на окнах, кое-где — резные крылечки. На всю улицу, по которой шёл Витя, пахло жареным луком и свежим хлебом.
Дом на Заречной, двенадцать, оказался на самом краю села. Неказистый, с облупившейся краской, но крепкий. В той половине дома, которую отдали Вите, забор совсем покосился, крылечко выглядело шатким, зато крыша и окна были целыми.
Витя обошёл вокруг, заглянул во двор. Сарай, погреб, старая яблоня на самом конце участка. Огород зарос крапивой и лебедой, но земля была чёрная, жирная — такая, что позавидует любой огородник.
С замком Вите пришлось повозиться, он основательно поржавел, видимо, не открывали его давным-давно. Наконец, Витя открыл скрипучую дверь. Внутри пахло сыростью и запустением. Две комнаты — большая и поменьше. Печь, вполне добротная на вил. Голые стены. Ни стола, ни кровати, только стул со сломанной ножкой.
— Ничего, главное – стены есть, — сказал Витя вслух. — Обживёмся.
Он вернулся в общежитие, взял свои нехитрые пожитки — рюкзак, сумку, свёрток с постельным бельём — и перенёс их на новое место. Звёздочку решил отогнать на её новое место жительства завтра — сегодня уже поздно.
Ночь Витя провёл на полу, подстелив две телогрейки. Спал плохо — всё ворочался, прислушивался к незнакомым звукам. Где-то под полом скреблась мышь. А за окном шумел ветер, принося с полей запах сырой земли и обещание нового дня.
Рано утром в дверь постучали.
— Открывай, свои! — раздался голос Степана.
Витя открыл. На пороге стояли Степан и дядя Гриша, а за ними — ещё человек пять мужиков из тракторной бригады. У кого в руках — табуретка, у кого — вышитые полотенца, у кого — старый, вылинявший половик.
— Это… это мне? — удивился Витя.
— Конечно, Витёк! С переездом! — широко улыбнулся Степан. — Без подарков какое же новоселье? Мы тут посовещались и решили: негоже, чтобы наш передовик на голом полу спал. Так что принимай гостинцы!
— Но как вы узнали, что в доме ничего нет? Я и сам увидел, что тут пусто, когда переступил порог.
— Мы у председателя спросили, он сказал: «Похоже, мужики, Соловьёву помощь коллектива в обустройстве потребуется». Ну, мы ж коллектив! И коллектив дружный! Я ты, Витька, не стесняйся, говори, что нужно – вмиг поможем.
— Я и сам пока не знаю, что нужно, - почесал затылок Витя. – Я вчера пришёл сюда с поля – и сразу спать рухнул.
— Ещё бы! Ты всегда пашешь больше всех, а вчера и вовсе работал, как проклятый.
— А лошадка-то где твоя? – спросил дядя Гриша.
— Ещё в старом сарае стоит.
— Давай-ка, подъезжай на ней к моему дому, - махнул рукой дядя Гриша.
— Это ещё зачем? Что вы задумали, дядь Гриш? – растерялся Витя.
— Подарочек у меня для тебя есть, - прищурился мужчина.
— Спасибо вам всем! – от души благодарил Витя. – Я, когда куплю всё своё, ваше имущество назад вам верну. А пользоваться я буду аккуратно, ничего не испорчу.
— Ничего нам возвращать не надо, - сказали мужики. – Мы тебе не последнее отдаём.
— Ну, давай, Витя, запрягай в телегу свою Звёздочку и гони к моему дому! – напомнил дядя Гриша.
Витя пожал плечами, но спорить не стал. Через полчаса он уже подъезжал к дому дяди Гриши на Звёздочке. Лошадь шла бодро, копыта мерно отбивали дробь по пыльной сельской улице. У калитки уже стоял дядя Гриша, встречал.
— Заходи, - кивнул он головой.
Витя робко вошёл в сени, там стоял диван, заметно потёртый, но довольно крепкий.
— Вот зачем я тебя звал! Ну, как, пойдёт? – улыбнулся дядя Гриша.
— Дядя Гриша, да вы что? Я не приму, - отнекивался Витя.
— Будет тебе, Витька, скромничать. У меня новый диван есть. Жена меня запилила, мол, работаешь ты, Гриша, работаешь, а мебель – вся старая. Вот и пришлось новый диван покупать, а этот мы с женой хотели на свалку отвезти. Сегодня собирались, благо, не успели. Думаю: зачем добру пропадать? Пусть Вите послужит.
— Огромное спасибо, дядя Гриша. Мне даже не верится, что сегодня я буду спать не на полу! – сиял Витя.
— Ну, некогда болтать. Давай грузить будем.
Диван оказался неподъёмным, но дядя Гриша кликнул проходящих мимо трёх односельчан. Мужики навалились всем миром — кто за подлокотник, кто за спинку, дядя Гриша командовал, покрикивал:
— Левее бери! Левее, сказал! Осторожнее, дверь не сломайте! — а сам втихаря улыбался, глядя, как стараются парни.
Диван погрузили на телегу, примотали верёвками, чтобы не съехал по дороге. Звёздочка повела ухом — тяжеловато, но по силам. Витя сел на облучок, тронул вожжи, и медленно двинулся к Заречной улице.
На Заречной уже собралась небольшая толпа. Соседки вышли на крылечки — посмотреть, как молодой комбайнёр в новое жильё переезжает. Бабка Матрёна из тринадцатого дома принесла пирог с капустой, ещё тёплый, с румянцем.
— Кушай, сынок, — сказала она, крестя Витю. — Обживайся. Хороший дом, добротный, но часто пустует. Для приезжих его специально строили. Я тут знаешь, скольких жильцов проводила? А ты, гляжу, осядешь.
— Спасибо, баб Матрён, — слегка склонил голову Витя.
Занесли диван. Он занял полстены в большой комнате — и сразу стало уютнее, будто дом вздохнул и сказал: «Ну вот, теперь я снова жилой». Табуретки расставили вокруг, на стол — правда, стола пока не было — положили доски на попа, сверху накинули скатёрку, которую принесла жена дяди Гриши, тётя Клава, полная, шумная.
— Ох, горемыка, — всплеснула она руками, оглядывая пустые углы. — И ложки-то нет, и миски. А ты, Витя, чего молчишь? Надо было сказать, мы бы всё принесли.
— Стыдно, тёть Клав, — признался Витя. — Я привык сам обустраиваться.
— Стыдно не стыдно, а гостей-то покормить надо! Как же новоселье справлять без посуды? — отрезала она.
— Если честно, мне даже угостить нечем, - покраснел с ног до головы Витя. – Не думал я, что люди ко мне придут…
— Ох, батюшки мои! У тебя, поди, и продуктов в доме нет? – покачала головой женщина.
— Нет, тёть Клав. Сегодня же воскресенье, магазин не работает.
— Ну, говорю же: горемыка, а не парень! Тебе, милый, хозяйка в доме срочно нужна! Не дело это – одному жить.
Витя ничего не ответил, только вновь с тоской вспомнил о Тосе.
Тётя Клава сходила к бабе Матрёне, позвали ещё одну односельчанку. Совместными усилиями три женщины взялись организовать скромный стол в честь Витиного новоселья.
Добрые хозяюшки отдали Вите из своих старых запасов две кастрюли, несколько тарелок и даже видавший виды чайник. Всё это принесли молча, без лишних слов, будто так и надо. Витя только головой крутил — не успевал благодарить.
В доме Вити царила настоящая суета. Тётя Клава хозяйничала у печи, бабка Матрёна нарезала хлеб — толстыми ломтями, как умеют только деревенские женщины. Вторая соседка, тётя Зина, принесла две банки солёных огурцов и трёхлитровую банку самогона.
— Ну что, мужики, — объявил дядя Гриша, оглядывая комнату. — Надо бы по-людски стол накрыть. А то на досках не порядок.
— Это мы мигом! — отозвался Степан и выбежал на улицу.
Через десять минут он вернулся с двумя козлами и широкой доской-столешницей — прихватил из своего сарая, благо жил недалеко. Козлы поставили посреди комнаты, накрыли доску скатёркой — получился стол хоть куда. Табуретки и лавку расставили вокруг. Витя смотрел на это и чувствовал, как в груди разливается тепло.
— Садись, Витя, во главу стола! — скомандовал дядя Гриша. — Ты здесь теперь – хозяин.
Витя сел неловко, не зная, куда деть руки. Степан пододвинул ему кружку с самогоном.
— Я же непьющий, - тихо сказал Витя.
— За новоселье нельзя не выпить! – Степан поднял вверх свою кружку. — С новосельем тебя, Витёк! Чтоб в новом доме жилось — не тужилось, работалось — не маралось, а спалось — так сладко, что утром вставать не хотелось!
— Спасибо, — ответил Витя и, закрыв глаза, выпил обжигающую жидкость. – Спасибо всем, - Витя поднялся с табурета. – Спасибо, что пришли. Спасибо, что помогаете. Я даже не думал, что у меня такие замечательные односельчане… Не думал, что вы меня так тепло примете…
Витя хотел продолжить речь, но замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком.
В комнате повисла тишина. Тётя Клава вытерла руки о фартук, бабка Матрёна перестала жевать, а мужики опустили глаза в тарелки. Никто не знал, что сказать. Только дядя Гриша хмыкнул, поднялся, положил тяжёлую ладонь Вите на плечо.
— Садись, Витя. Не надо слов. Мы тебя поняли.
Витя сел, уткнулся взглядом в кружку. Самогон обжигал горло, но внутри было тепло — не от выпивки, от людей. От того, что он, чужак, приехавший неизвестно откуда, вдруг стал своим. И за этот ком в горле, за эту предательскую влагу в глазах ему было стыдно. Но ещё больше — благодарно.
— Эх, мужики, — Степан нарушил молчание. — Давайте-ка лучше закусывать. А то Витька совсем раскис. В поле-то ему равных нет, а за столом робеет парень.
— Ну что, — дядя Гриша поднял кружку, — давайте второй тост. За дом. За то, чтобы стены держали тепло, а крыша — небо. Чтобы печь дышала, а окна смотрели в хорошую сторону.
— За дом! — поддержали мужики.
Выпили. Витя выпил свою порцию — теперь уже легче, не зажмуриваясь. Самогон уже не казался таким огненным, даже вкус в нём какой-то появился — хлебный, чуть сладковатый, с горчинкой. Тётя Зина, довольная, что её угощение пошло, пододвинула банку с огурцами:
— Закусывай, закусывай, Витя. Огурчики мои знаменитые — ни у кого таких нет. Я их по особому рецепту делаю, бабкиному. Ни с кем этим рецептом не делюсь!
Витя взял огурец, хрустнул. И вправду хорош — крепкий, сочный, пахнет укропом и чем-то ещё неуловимым, летним.
Разговор пошёл веселее. Тётя Клава подложила Вите ещё картошки, бабка Матрёна налила компоту — из сушёных яблок, тёмного, сладкого. Тётя Зина, осмелев, начала рассказывать, как в прошлом году её коза забралась по доскам на крышу сарая, пришлось лезть за ней поздно вечером, чтобы никто не видел. А как спускались они с этой козой – отдельная песня. Мужики хохотали, даже Витя улыбнулся — впервые за день по-настоящему, без усилия.
Потом Степан достал гармошку — оказывается, прихватил с собой, на всякий случай. Растянул меха, провёл пальцами по клавишам — полилась мелодия, простая, задушевная. Дядя Гриша запел, сипловато, но с чувством:
— Ой, цветёт калина в поле у ручья...
Подхватили все. Тётя Клава — высоким, звенящим голосом, бабка Матрёна — вполголоса, Колька — фальшиво, но от души. Витя не пел — не умел, но губы его шевелились, беззвучно повторяя слова.
Потом Степан, с гармошкой наперевес, пустился в пляс. Топал ногами, прихлопывал, кружился на месте, а мужики хлопали в ладоши, подбадривали. Тётя Зина, забыв про свои годы, пошла с ним танцевать — да так лихо, что все ахнули.
— Зинка, ты смотри, ноги не переломай! — крикнул дядя Гриша.
— А вот и не переломаю! — отозвалась та, взбивая юбкой воздух.
Витя смотрел на это веселье и думал: «А ведь хорошо. Просто хорошо. Я здесь — не один. Я — часть чего-то большого. Этого дома, этой улицы, этого села. И даже если я никогда больше не увижу Тосю — у меня есть это. Вот эти люди. Вот этот стол. Вот эта песня… Слабое, конечно, утешение, но всё же…»
Песня кончилась. Степан опустил гармошку, вытер вспотевший лоб. Глянул на Витю — и вдруг сказал:
— Слышь, Витька. А правду говорят, что ты из-за девки сюда приехал? Что у тебя любовь неразделённая была?
Тишина упала мгновенно. Тётя Клава замерла со стаканом в руке, дядя Гриша бросил на Степана сердитый взгляд. Бабка Матрёна замахала руками.
— Стёпка, ты чего? — осадил его дядя Гриша. — В душу-то зачем лезешь?
— А что? — не сдавался Степан. — Мы ж свои. Витька, скажи, если не секрет. Может, полегчает. А то мы гадаем, гадаем — и так, и этак. Говорят, артистка она была. Из театра какого-то.
Витя медленно поднял глаза. Кружка в его руках чуть дрожала — от выпитого, от усталости, от того, что напоминание о Тосе, произнесённое вслух, вдруг ожило, задышало, встало между ними. Он молчал, собираясь с мыслями. Все ждали, казалось, никто не дышал.
— Не было никакой артистки, - с трудом выдавил из себя Витя.
— Ну, не было – и хорошо! – с облегчением выдохнул дядя Гриша.
Витя окончательно собрался с мыслями, встал, поднял кружку:
— За вас. За то, что приняли. За Рассвет.
— За Рассвет! — грянули мужики.
Выпили молча, без обычного «ура». И долго ещё сидели за столом — говорили о разном, шутили, вспоминали. А потом начали расходиться. Дядя Гриша на прощание долго жал руку, тётя Клава поцеловала в щёку — колючую, небритую — и велела заходить за посудой завтра, не стесняться.
Гости разошлись к четырём часам дня. Витя остался один, прилёг на диван. Диван после ночи на полу казался царским ложем. Витя вытянулся во весь рост, прикрыл глаза. Спать не хотелось. Мысли лезли в голову одна за другой.
«Вот я и на своём месте, — подумал он. — Свой дом. Не угол в общежитии, не съёмная комната, а своё. Печь есть, крыша над головой, в сарае – Звёздочка ждёт. Чего ещё человеку надо?»
И тут же услышал внутренний голос — тихий, ехидный: «Чего надо? А Тося?»
Витя вздохнул, повернулся на бок и уснул под тихий шёпот старой яблони за окном.
Спал он недолго, его разбудил громкий лай соседской собаки. Витя открыл глаза и долго не мог понять, где он. Потом вспомнил — и улыбнулся. Встал, умылся из ведра холодной водой, оделся. Вышел во двор — Звёздочка уже ждала его, нетерпеливо била копытом.
— Иду, иду, — сказал Витя, зачерпывая овёс из мешка.
Витя постоял с лошадкой и вдруг почувствовал, что ему не сидится на месте. Душа просилась в поле. Он отправился туда – просто посмотреть, послушать, как гудит ветер над пустыми полями.
Поле лежало ровное, тёмное, с едва заметными бороздками — шрамами недавней работы. Витя присел на корточки, разгрёб руками землю — тёплая, влажная, пахнущая живым. И увидел зёрнышко. Оно уже набухло, из него проклёвывался крошечный, с волосок, белый росток.
— Ну, здравствуй, — тихо сказал Витя. — Живи.
И вдруг понял: вот оно, счастье. Не в том, что тебя кто-то любит или не любит. А в том, что ты можешь делать такое — бросать зёрна в землю и знать: они прорастут. Ты можешь топить печь в своём доме. Ты можешь гладить лошадиную морду и чувствовать в ответ её тёплое дыхание.
Он выпрямился, посмотрел на небо. Майское, высокое, бездонное. В нём плыли облака, похожие на корабли. Где-то там, за горизонтом, была Тося. Она жила своей жизнью, и Витя не знал — счастлива ли она, помнит ли его. Но знал другое: он перестал ждать. Не потому, что разлюбил. А потому, что понял — ждать нечего. У каждого своя дорога.
Вечером он пошёл в клуб. Не потому, что хотел танцевать, а чтобы отвлечься, занять чем-то свои мысли и время.
Народу было много. Гармонист Петька — вечно пьяный, но играющий так, что ноги сами в пляс шли — растягивал меха, выдавая «Страдания». Девчата сидели на лавках вдоль стен, хихикали, поглядывая на парней. Парни толпились неподалёку и пытались казаться солидными, взрослыми.
Витя сел в углу и стал смотреть, как танцуют парочки. Степан, завидев его, сразу подскочил:
— Витька! Пришёл! А я думал, ты опять забоишься.
— Я не боюсь, — улыбнулся Витя. — Чего бояться-то?
— Ну и молодец. Гляди, сколько девок! Выбирай любую.
— А ты-то, Степан, что сам себе никого не выбрал?
— Так девчатам молодых ребят подавай, таких, как ты, а мне 27 уже. Сторонятся меня молоденькие девчата… - вздохнул Степан.
— И что же ты – не женишься теперь?
— Есть тут одна баба, которая нравится мне, - тихо признался Степан. – На майской улице живёт. Вдовушка она, а лет ей столько же, сколько и мне.
— И? Ты-то ей глянулся?
— Не знаю… Наверное, глянулся. Только проблема одна есть…
— Какая, Степан?
— Ребёнок у неё есть. Три годика мальчишке…
— Ребёнок – это разве проблема?! – вскочил Витя.
— Тихо-тихо! – усадил его на лавку Степан. – Ты чего так раскричался-то? Вот ты бы сам принял бы бабу с чужим дитём?
— Принял бы! Не задумываясь! – выпалил Витя, вспомнив о том, как Тося держала на руках своего сынишку.
Степан пристально посмотрел на него.
— Вижу, что не лукавишь, - кивнул он.
— Степан, если по-настоящему глянулась тебе эта женщина, то иди к ней. Не думай ни о чём, просто иди! Если она сойдётся с кем-нибудь другим, то потом жалеть будешь.
— Ох, Витька, - покачал головой Степан. – Как бы ты ни отказывался, но страдаешь ты по какой-то бабе – по глазам видно. Глаза-то никогда не врут.
— Она не баба! – вспыхнул Витя.
— Как её зовут-то?
— Тося…
— А мою – Рая.
— Иди к своей Рае, - похлопал его по плечу Витя. – Коли чувства к ней имеешь, то и сыночка её примешь, как своего.
— А, может, ты и прав, Витька! – лицо Степана озарилось улыбкой. – Ты давай тут, веселись, пляши, а я побегу к своей Раюшке!
— Удачи тебе, Степан! – от души сказал Витя. – И… спасибо за всё…
Степан умчался, а Витя остался, его взгляд сам забегал по залу. И вдруг остановился.
У стены, у самого окна, стояла девушка. Невысокая, русая коса на плече, простое ситцевое платье — белое в синий горошек. Она не хихикала, не вертелась, не смотрела по сторонам. Просто стояла и смотрела на танцующих — спокойно, чуть задумчиво. Будто ждала кого-то. Или не ждала — а просто была здесь, в этом шумном, пропахшем дешёвым табаком и одеколоном зале.
Витя встал. Сделал шаг, потом другой. Поправил ворот рубахи. Подошёл ближе. Девушка подняла глаза — серые, с искоркой, удивлённые. Витя остановился в двух шагах, вдруг осознав, что не знает — что сказать.
— Потанцуем? — спросил он, и голос прозвучал на полтона ниже, чем обычно.
Девушка посмотрела на него долго, пристально. Будто читала что-то на его лице, в глазах, в том, как он держится. Потом чуть улыбнулась — краешком губ.
— А вы умеете? — спросила она с любопытством.
— Не очень, — честно признался Витя. — Но постараюсь не наступить вам на ногу.
Она шагнула вперёд, положила руку ему на плечо — лёгкую, тёплую, пахнущую чем-то сладким, то ли яблоками, то ли просто маем. И они пошли — неловко, сбиваясь с шага. Они танцевали молча. Гармошка играла, пары кружились, а Витя и эта девушка двигались в своём ритме, медленном и осторожном, как первые шаги весны.
Когда музыка стихла, Витя убрал руку с её талии. Она опустила глаза — щёки раскраснелись.
— Как вас зовут? — спросил он.
— Валя, — ответила девушка. — А вас?
— Витя.
— Витя? — вздёрнула она брови. — Неужели вы – тот самый комбайнёр, про которого все говорят?
— Наверное, — смутился Витя. — А что говорят?
— Говорят, вы лучший, — Валя подняла глаза. — И ещё говорят, что вы не пьёте, не гуляете, всё в поле да в поле.
— Это разве плохо? — спросил Витя.
— Не знаю, — Валя чуть наклонила голову. — Может, и хорошо. Только странно всё равно.
Она помолчала, потом добавила:
— А я вот недавно сюда приехала. К тётке, в отпуск. Воздухом настоящим подышать захотелось.
— А где вы живёте? — спросил Витя.
— В райцентре, — ответила Валя. — Работаю в библиотеке.
— Вам нравится здесь?
— Не знаю ещё, я всего второй день тут. А вам? Вы же тоже неместный?
— А мне тут очень хорошо, - довольно кивнул Витя. – Народ тут хороший, лучше, чем у нас в Подгорном.
— Так вы из Подгорного? – ахнула девушка.
— Да. Вы знаете это село?
— Моя мама оттуда родом, только покинула она его больше двадцати лет назад – учиться в райцентр уехала. А я в Подгорном была всего несколько раз, совсем ещё маленькой, теперь уже с трудом помню. У нас там давно родственников не осталось, поэтому ездить не к кому. Они сели на лавку у окна. Петька опять заиграл — на этот раз что-то медленное, грустное. Витя и Лена смотрели в окно, на тёмную улицу, на редкие звёзды, на силуэты тополей, качающихся под ветром.
— Давайте ещё потанцуем? — предложил Витя.
— Давайте, - охотно согласилась Валя.
Они станцевали ещё два танца, и Валя засобиралась домой – поздно.
— Я провожу вас, - вызвался Витя. – Где вы живёте?
— На Заречной.
— Так мы с вами соседи? – удивился Витя.
— Значит, это вы сегодня новоселье справляли? – улыбнулась Валя.
— Да. Очень жаль, что вас не было среди гостей.
Витя посмотрел на неё — на её спокойные глаза, на родинку у левого виска, на пальцы, которыми она теребила край платья. И вдруг понял: он не сравнивает её с Тосей. Не ищет сходства или различий. Она — другая. И это хорошо.
Проводив Валю, Витя зачем-то вернулся в клуб, но не танцевал ни с кем, просто слушал гармонь. Домой он возвращался поздно, когда гармонист уже охрип и начал собираться, а девчата разбежались по домам. Луна светила ярко, дорога была видна — белая, пыльная, уходящая в поля. Витя шёл и улыбался. Сам себе, луне, тополям, которые шептали что-то над головой.
«Май, — подумал он. — Самый лучший месяц. В мае земля просыпается. В мае всё начинается заново».
Он толкнул калитку, вошёл во двор. Чтобы попасть в дом, опять пришлось повозиться с замком. Наконец, Витя справился с поржавевшим железом. Лёг на диван, укрылся телогрейкой. Закрыл глаза — и сразу увидел поле. Чёрное, бескрайнее, уходящее до самого горизонта. А над ним — небо, высокое, звёздное. И никого, кроме ветра и земли.
Но в этом одиночестве уже не было пустоты. Было обещание.
Утро понедельника встретило Витю солнечной погодой. Он быстро позавтракал сам, накормил Звёздочку и помчался к стоянке техники. Гудели трактора, некоторые трактористы уже были готовы выехать на своей технике в поле. Степан издали замахал рукой.
— Витя, как это ты сегодня не первым на работу пришёл? – удивился он.
— Сам не знаю, разоспался что-то. Как у тебя дела, Степан?
— Потом расскажу, а сейчас работать пора! – улыбнулся Степан, и по этой улыбке Витя понял, что всё у него с Раей хорошо.
Витя забрался в кабину, завёл мотор. Машина взревела, вздрогнула — и затихла, перейдя на ровный, спокойный гул. Витя взялся за рычаги.
— Ну, поехали, — сказал он, будто комбайн мог его слышать.
Поле поплыло навстречу — ровное, тёмное, таящее в себе будущие колосья. Витя работал споро, без лишних движений. К обеду приехал Иван Петрович.
Витя заглушил мотор, высунулся из кабины.
— Здравствуйте, Иван Петрович.
— Здорово, здорово, — председатель достал папиросу, закурил. — Как оно? Обустроился?
— Спасибо, — кивнул Витя. — Люди помогли. Дали всё, что могли. Уже не пусто у меня в доме.
— Ну и славно, — Иван Петрович помолчал, пустил дым в небо. — Слушай, Соловьёв. У меня к тебе дело есть.
Витя насторожился.
— Завтра в район ехать надо. Слёт передовых механизаторов. Ты у нас лучший, так что поедешь. Доклад, обмен опытом. Покажешь себя.
— Я не умею докладывать, — растерялся Витя. — Я умею работать.
— Вот и расскажешь, как работаешь, — усмехнулся Иван Петрович. — Не бойся, не съедят. Всё путём будет. Собирайся завтра с утра, я за тобой заеду. И приоденься, не в рабочей же одежде ехать – там люди культурные!
Председатель уехал, а Витя остался на поле — один среди гудящих тракторов, под высоким майским небом. Мысли путались. С одной стороны — почётно, доверие. С другой — страшно. Незнакомые люди, слова, которые надо говорить правильно, а он, Витя, всегда умел только молчать и делать.