«ПОКРОВСКАЯ СИРОТА». Роман. Автор Дарья Десса
Глава 2
Прошло девятнадцать лет.
Константин Сергеич Барятинский, старый барин, сильно сдал. Ноги пухли, одышка мучила по ночам, по утрам руки тряслись так, что ложка выпадала. Он хоть и оставался полновластным хозяином имения, им, по сути, и не правил: домашнее хозяйство вела ключница Марья Игнатьевна, а крепостными распоряжался приказчик, назначенный ещё при покойной барыне.
В конце июля 1867 года из Санкт-Петербурга пришло письмо. Лев Константинович, сын, извещал отца, что вышел в отставку и желал бы вернуться в Покровское.
«Дорогой мой батюшка, да продлит Господь Ваши годы, – витиевато писал он, – устал я от столичной жизни. Позвольте мне с женой и шурином приехать к вам и жить в родительском доме. Обещаю не мешать вам и во всём слушаться. Если позволите – выезжаю через неделю».
Старый барин прочитал письмо, крякнул, но спорить не стал. Сын есть сын. Беспутный, конечно, но куда деваться-то? Детей не выбирают. Потому велел старый барин Марье Игнатьевне готовить комнаты. Дворовые забегали: мыли, скребли, чистили, перетряхивали перины, выбивали ковры, стирали паутину – эта часть дома давно пустовала.
В середине августа гости прибыли. Лев Константинович – высокий, плечистый, с гладко выбритым лицом и холёными офицерскими усами, вошёл в дом хозяином. Жена его, Варвара Алексеевна, худенькая, бледная, с испуганными глазами, переступала за ним тонкими ножками и казалась бесплотной тенью. Третий визитёр, Пётр Алексеевич, брат Варвары Алексеевны, был рыхлый, с отвислой губой и маленькими поросячьими глазками.
Анна в тот день мыла полы в правом крыле особняка, в гостевых комнатах. Ей вместе с другими горничными пришлось отмывать всё как следует после долгого запустения. Она уже заканчивала, когда в дверях показалась Марья Игнатьевна.
– Анюта, ты где? Тут барин приехал! Живо беги на кухню, самовар ставь. Да приоденься, не в рванье же выходить.
Анна взглянула на себя: передник в пятнах, руки красные, волосы выбились из-под платка.
– Успеется, матушка Марья Игнатьевна, – сказала она. – Я только здесь закончу.
– Да ты, поди, уж всё сделала. Бегом, говорю!
Девушка вздохнула, сняла передник, поправила платок и метнулась в людскую, быстро привела себя в порядок. Затем побежала мимо кухни, где с раннего утра, – о скором прибытии визитеров сообщил нарочный, проскакавший до ближайшей почтовой станции почти тридцать верст, и сразу вернувшийся обратно, – кипела работа. Повар Григорий, толстый, краснолицый мужик, метался от печи к столу, ругаясь сквозь зубы. Две стряпухи чистили рыбу и резали овощи. Заметив Анну, повар остановил её:
– А ну, девка, возьми поднос, отнеси в гостиную пирожки, – приказал Григорий. – Да смотри не урони, господа с дороги голодные.
Анна взяла поднос, накрыла пирожки чистым рушником и пошла.
Прибывшие в это время находились в малой гостиной. Лев Константинович стоял у открытого окна с табачной трубкой в руках, Варвара Алексеевна сидела на диване, Пётр Алексеевич грел руки у камина, хотя на дворе стоял август. Старого барина нигде не было видно. Он уже знал о прибытии гостей, но собираться ему в силу пошатнувшегося здоровья нужно было долго. Да и не торопился никуда.
Анна тихо поставила поднос на стол и незамеченной вышла. В коридоре остановилась, прислонилась к стене. Сердце колотилось. В душе где-то на самой ее глубине почему-то появилось странное ощущение, что приезд барского сына с женой и тем, толстогубым, – это всё неспроста, и с этого дня в ее жизни произойдут какие-то перемены. Только вот какие? Она этого еще пока понять не могла.
Вечером, когда гости отужинали и разошлись по комнатам, Марья Игнатьевна позвала Анну к себе.
– Садись, – сказала старуха, кивнув на лавку. – Поговорить надо.
Анна села.
– Ты знаешь, кто ты есть?
– Знаю. Крепостная князя Баратынского.
– А кто твоя мать?
– Тоже крепостная, прачка Аграфена. Умерла, когда я родилась.
– А отец?
Анна молчала. Она никогда не знала отца. Марья Игнатьевна не рассказывала, другие дворовые отмалчивались. Только однажды, когда девочке было лет десять, старая повитуха Ульяна, про которую говорили, что она ещё восстание Емельяна Пугачёва застала, сказала ей загадочно во дворе: «Твой-то батька свободный был. Заслужил вольную. Барин, когда ты на свет появилась, его выгнал, а тебя оставил. Может, вернётся когда». Больше Ульяна ничего не говорила, а вскоре умерла.
– Не знаю, – сказала Анна.
– А я знаю. Отец твой – Михайло Львов, управляющий имением. Барин выгнал его в тот же день, как ты родилась. Сказал: «Чтоб духу твоего здесь не было». И он ушёл. Куда – никто не ведает. А ты осталась. Барин хотел тебя в люди отдать, в деревню, но покойная барыня, Елизавета Петровна – ты её не помнишь, она умерла, когда тебе годков пять было, заступилась. Сказала: «Оставь девку в доме, я за ней присмотрю». И оставили.
– Зачем я ей была нужна?
– А она детей любила. Своих у неё было четверо, да все померли во младенчестве. Один Лев остался. Вот она и привязалась к тебе. Как к дочке. Даже грамоте тебя учить велела – нарочно из города гувернантку выписывала. Она тебя учила всякому.
Её Анна прекрасно помнила. Старую немку, которая жила в Покровском почти десять лет и учила её читать, писать, говорить по-французски и по-немецки. Немка уехала, когда Анне исполнилось шестнадцать, и с тех пор книги она читала сама – тайком, по ночам, при лучине. Воровским способом добывала в барской библиотеке, куда кроме нее никто не заглядывал. Но потом все возвращала на свои прежние места. Не дай бог барин увидит! Засекут на конюшне…
– Барыня перед смертью, – продолжала Марья Игнатьевна, – призвала меня к себе и сказала: «Марья, хотела я дать Анюте вольную, да не успела. Ты запомни: она хорошая девочка, не заслужила крепостной доли. Передай ей, когда вырастет, что я о ней заботилась. А если сможешь – помоги ей волю добыть». Вот я и говорю тебе.
Анна слушала и не верила. Выходит, её могли отпустить? Могли дать вольную? И барыня хотела, да не успела?
– Зачем вы мне это рассказываете? – спросила она с волнением.
– А затем, – старуха вздохнула, – чтобы ты знала. Может, и сбудется когда. А может, и нет. Но ты помни: есть на свете люди, которые тебе добра хотят. Покойная барыня хотела. И я тож. Может, и Варвара Алексеевна захочет, да только она чужая здесь.
Анна встала, поклонилась Марье Игнатьевне и вышла.
Ночь была тёплая, августовская. Звёзды горели ярко, и Волга внизу шумела спокойно, ровно. Анна постояла на крыльце, подышала свежим воздухом. Думала об отце, которого никогда не видела, о матери, которая умерла, о барыне, которая хотела дать ей свободу.
На другое утро Анна, едва рассвело, поспешила на скамейку под старым развесистым клёном, – на пяльцах вышивать. Она очень любила это время дня. Тишина, покой, птицы поют, коровы вдалеке мычат. Уселась, достала ткань, иголку с ниткой, приступила к работе. Но не прошло и получаса, как вдруг всё изменилось.
Перед ней возник молодой дворянин лет двадцати пяти. Высокий, плечистый, с холёным выбритым лицом, на котором красовались чёрные усы. Дорогой сюртук сидел на нём как влитой, сапоги сверкали. Холодные серые глаза смотрели тяжело, спокойно, изучающе – так разглядывают вещь.
– Как звать тебя? – спросил он.
– Анна, – ответила девушка, опустив взгляд.
– Анна, значит, – повторил он с лёгкой усмешкой, словно пробуя имя на вкус. Протянул руку, взял девушку за подбородок, повернул лицо к свету. – И лицо приятное. Очень хорошо. Мне такие нравятся. Так вот знай, Анна. Я – твой новый хозяин. Лев Константинович Барятинский.
Отпустил, повернулся и ушёл в дом, не оглядываясь. Анна осталась одна. Пальцы дрожали, сердце колотилось тревожно, как в ночи перед грозой. Она смотрела вслед и не могла пошевелиться. Потом завершила вышивание, вернулась на кухню и, повинуясь распоряжению повара, стала мыть посуду.
Успела только с тремя тарелками справиться, когда зазвенел колокольчик. Анна поспешила в малую гостиную. Там, развалясь в кресле, сидел Пётр Алексеевич.
– Эй, девка, – позвал он, осмотрев Анну с головы до ног липким взглядом. – Подай квасу.
Анна быстро сходила на кухню, поставила перед ним бокал на подносе.
– Вот, барин, как изволили.
– Звать как? – лениво спросил Пётр Алексеевич, разглядывая горничную с ног до головы.
– Анна.
– Анна, значит. А скажи, правду ли говорят, что ты грамоте обучена? По-французски можешь.
– Да, барин.
– Вот как! И где же ты, крепостная, так выучилась?
– Барыня покойная, Елизавета Петровна, нанимала мне немку-гувернантку.
– Барыня? Тебе? Гувернантку? – он засмеялся. – Забавно. А читать-то что любишь?
– Так, – Анна пожала плечами. – Романы. Что получится.
– Романы! Дворовая девка, а романы читает! Ну, Анна, удивила. Ты, я вижу, девка умная. И красивая. Очень красивая.
Он протянул руку, чтобы погладить её по щеке, но Анна отшатнулась.
– Мне работать нужно, – сказала она холодно.
– Тебе надо, а мне-то нет. Мне, знаешь ли, приятно с тобой разговаривать.
– Простите, барин, мне пора, – Анна взяла поднос, развернулась и пошла было на кухню.
Пётр Алексеевич, помолчал, потом сказал зло:
– Гордая? Ничего, гордость-то мы вышибем. Не таких видали. Недотрога!
Анна поспешила скрыться от него.
***
Через неделю после приезда гостей случилось то, чего Анна боялась больше всего. Она поднималась из ледника с крынкой молока. Во дворе было пусто – все спали после обеда, поместье Покровское накрыла августовская жара. На полпути к кухне девушку окликнул Лев Константинович.
– Анна, пойди сюда.
Она смиренно подошла, прижимая к себе посудину, накрытую чистой тряпицей. Молодой барин сидел на скамье у крыльца, курил трубку и смотрел на неё в упор.
– Скажи-ка мне, Анна, сколько тебе лет?
– Девятнадцать.
– Девятнадцать. А ты знаешь, что с семнадцати лет крепостные девки обязаны работать на барщине? В поле, на скотном дворе… Да вообще везде, где прикажут.
– Знаю.
– И что же ты делаешь здесь, в доме? На кухне, в комнатах? Это лёгкая работа. А ты я вижу, барышня крепкая, – он прошелся по ней взглядом сверху вниз и обратно. Его ледяные серые глаза смотрели так, что у Анны похолодело между лопаток.
– Так покойная барыня ещё велела, чтобы я в доме жила.
– Покойная? – Лев Константинович усмехнулся. – Ну да, матушки-то моей на свете давно уж нет. А потому и приказы ее больше не действуют. Я здесь хозяин. И говорю: пойдёшь завтра на скотный двор. Будешь коров доить, хлев чистить, сено возить. Поняла?
– Поняла, барин…
– И запомни, – он встал, подошёл вплотную, снова, как в тот раз, взял её за подбородок, глядя в глаза. – Ты – моя. И я могу делать с тобой всё, что захочу. Хоть на скотный двор, хоть в доме оставить. Хоть поеду на ярмарку и продам. Поняла?
– Поняла, барин.
– Умница.
Он усмехнулся и ушёл в дом. Анна постояла с минуту, потом пошла на кухню, где долго стояла, ожидая, пока колотившая дрожь пройдёт.
Вечером Марья Игнатьевна сказала:
– Слышала, на скотный двор тебя сослали.
– Да, молодой барин велел…
– Ничего, перетерпишь. Не век тебе там быть. Может, Лев Константинович переменит своё решение.
Анна покачала головой и вышла на крыльцо. Села на ступеньку и долго смотрела на Волгу. Река текла, не останавливаясь, не спрашивая ни у кого позволения. В доме, в своей комнате, Лев Константинович стоял у окна и тоже смотрел на реку. Думал об Анне. О её лице, о глазах, о том, как она дрожит, когда он берёт её за подбородок. Знал, что может взять её в любую минуту. Она его собственность.
За окном ухал филин. Волга шумела внизу.