Дверь задрожала от удара — не звонок, не стук, а именно удар кулаком, громкий и наглый, как и всё, что делала Соня.
— Наташа, открывай! Я знаю, что ты дома!
Наташа стояла на кухне с чашкой чая в руке. Она не торопилась. Поставила чашку на стол, поправила полотенце на спинке стула, потом медленно пошла к двери. За стеклом маячил силуэт золовки — та приплясывала от нетерпения, держа в руках какой-то пакет.
Наташа открыла.
Соня ворвалась в прихожую, не здороваясь, не разуваясь, — прямо в уличных сапогах, с мокрыми следами на ламинате.
— Где шкатулка? — выпалила она с порога. — Бабушкина шкатулка с украшениями. Мама сказала, что Костя её тебе отдал на хранение. Я старшая дочь, мне она по праву принадлежит!
— Здравствуй, Соня, — сказала Наташа ровно.
— Не надо мне твоих «здравствуй»! — Соня бросила пакет на пол в прихожей, он глухо стукнул. — Где драгоценности?! Там кольцо с изумрудом, серьги с бриллиантами и цепочка золотая, пятьдесят граммов! Это всё стоит под триста тысяч, если не больше! Бабушка умерла три месяца назад, наследство уже открыто, и моя доля —
— Соня, — перебила Наташа, — ты вообще в курсе, что такое наследство и как оно оформляется?
— Не читай мне лекции! Ты чужая в этой семье, поняла?! Ты никто! Тебя бабушка вообще не любила, она мне сама говорила — зачем Костя на этой женился, непонятно! Так что давай сюда шкатулку, и разойдёмся по-хорошему!
Наташа молча отступила на шаг, давая Соне пройти в коридор. Та восприняла это как победу — гордо задрала подбородок и прошла в гостиную, огляделась, будто искала шкатулку взглядом.
— Ты обыск устраиваешь? — спросила Наташа.
— Я ищу то, что принадлежит мне по закону! Мы с мамой уже были у нотариуса, там открыто наследственное дело, Костя — один из наследников, и всё имущество бабушки делится между детьми и внуками! Украшения входят в наследственную массу! Ты не имеешь права их прятать!
— Никто ничего не прячет.
— Тогда отдай!
— Нет.
Соня уставилась на неё так, словно не расслышала.
— Что?
— Нет, — повторила Наташа так же спокойно. — Шкатулку я не отдам.
— Ты... ты вообще понимаешь, что говоришь?! — Соня вскинула руки. — Да я тебя... мы тебя по судам затаскаем! Думаешь, раз Костя тряпка и молчит, так ты можешь делать что хочешь?! Это моё! Бабушкино, значит — моё!
— Бабушкино — значит, по завещанию, — сказала Наташа и пошла к дивану.
— Какое завещание?! — закричала Соня ей в спину. — Никакого завещания не было! Бабушка умерла без завещания, наследство по закону!
— Ты уверена?
— Да! Мы были у нотариуса, там чётко сказали — завещания нет в реестре!
Наташа нагнулась к нижней полке тумбочки у дивана, выдвинула ящик и достала папку. Обычная картонная папка на завязках, потрёпанная по углам. Она развязала тесёмки без спешки, как будто у неё было всё время мира, и достала несколько листов.
— На, — протянула она Соне.
Та схватила бумаги, пробежала глазами — и лицо её поехало.
— Это... это что такое?
— Завещание. Удостоверено нотариусом Гришиной в городе Серпухове. Дата — за два года до смерти бабушки. Там всё написано.
Соня читала. Губы шевелились. Потом она подняла взгляд — злой, растерянный, почти испуганный.
— Она всё оставила Косте?!
— Не только Косте.
— А кому ещё?! — Соня снова уткнулась в бумаги. — Я не вижу тут своего имени! Мама не виду своего имени! Это незаконно, слышишь?! Это можно оспорить! Бабушка была старая, она не соображала, что подписывала, её могли ввести в заблуждение!
— Соня, бабушке на момент подписания было семьдесят два года, она была дееспособна, прошла медицинскую комиссию, и нотариус это зафиксировал.
— Это ты её уговорила! — Соня швырнула бумаги на диван и пошла прямо на Наташу. — Это ты, жадная нахалка, обработала старуху! Крутилась вокруг неё, чаи с ней гоняла, в больницу возила! Всё ради денег! Думала, никто не догадается?!
— Я возила её в больницу, — согласилась Наташа, — потому что больше некому было. Ты в последний раз видела бабушку на её семидесятилетии. Это четыре года назад.
— Не смей меня упрекать!
— Я не упрекаю. Просто говорю факты.
— Факты?! — Соня засмеялась резко, нехорошо. — Ты знаешь, что такое факты?! Факт — ты приживалка в этой семье! Ты никогда своей здесь не была! Мама тебя с первого дня видела насквозь — охотница, говорила, за чужим добром пришла! И вот — пожалуйста! Бабушку обобрала, теперь радуешься!
Наташа молчала. Она снова подняла листы с дивана, аккуратно сложила их и убрала в папку.
— Мы это в суде оспорим, — сказала Соня, уже тише, но не менее злобно. — Найдём эксперта, который скажет, что бабушка была не в себе. Деньги найдём. Не думай, что так просто всё сойдёт тебе с рук.
— Дело твоё, — сказала Наташа.
— И украшения всё равно получим! Там изумрудное кольцо — оно ещё от прабабушки, это семейная реликвия, это нашей семье принадлежит!
— Соня, — Наташа повернулась к ней наконец и посмотрела прямо в глаза, — украшения бабушка мне передала лично, при жизни, в присутствии двух свидетелей. Это дарение, оформленное у того же нотариуса. Хочешь — иди оспаривай и это тоже.
Тишина в гостиной стала почти физической.
Соня открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
— Ты... ты всё заранее подготовила.
— Да.
— Ещё когда бабушка была живая — ты уже всё просчитала?!
— Когда бабушка была живая, я за ней ухаживала. Возила на химиотерапию. Сидела в больнице. Покупала лекарства. Мы с ней разговаривали — нормально, по-человечески. И она сама сказала мне однажды: «Наташа, я хочу, чтобы моё досталось тем, кто был рядом». Я не просила. Это её воля.
— Врёшь! — крикнула Соня, но в крике уже не было прежней уверенности, там появилось что-то дрожащее. — Врёшь! Она бы мне сказала! Мы — её кровь!
— Кровь — это хорошо, — сказала Наташа. — Но она хотела видеть вас живыми рядом с собой, а не только на похоронах.
Соня дёрнулась как от пощёчины.
— Как ты смеешь...
— Уходи, Соня. Пожалуйста.
— Я не уйду, пока —
— Уходи, — повторила Наташа, и в её голосе не было ни злости, ни крика — только усталая, непробиваемая твёрдость. — Я вызову полицию, если нужно. Ты в моём доме без приглашения, устроила скандал и оскорбила меня. Документы у меня в порядке. Иди к нотариусу, иди в суд — это твоё право. Но сейчас — уходи.
Соня стояла посреди гостиной с пылающими щеками. Руки у неё тряслись. Она явно хотела сказать что-то ещё — что-то окончательное, разрушительное, такое, от чего Наташа бы сломалась. Но слов не находилось.
В прихожей хлопнула входная дверь — и одновременно с этим звуком в гостиную вошёл Костя. Он снял куртку, кинул на крючок, увидел Соню — и остановился.
— Ты чего тут?
— Спроси у своей жены! — выплюнула Соня. — Спроси, как она бабушку нашу обработала! Как всё к рукам прибрала! Драгоценности, завещание — всё!
Костя посмотрел на Наташу. Та молчала.
— Соня, — сказал он тихо, — ты документы видела?
— Да, видела! Это всё подстроено!
— Я знал про завещание, — сказал Костя. — Бабушка мне сама рассказала. Год назад. Она сказала — Наташа единственная, кто приезжал, кто звонил, кто не пропал. Я не спорил с ней тогда. И сейчас не буду.
Соня уставилась на брата.
— Ты... ты на её стороне?
— Я на стороне правды, — ответил Костя. — Иди домой. Скажи маме — если хочет в суд, пусть идёт. Только пусть сначала посчитает, сколько раз они с бабушкой виделись за последние три года.
— Предатель, — прошипела Соня.
Она подхватила свой пакет из прихожей — тот самый, который принесла с собой непонятно зачем, — и вышла. Дверь закрылась не хлопком, а с сухим щелчком, что было почти хуже.
Наташа прошла на кухню. Взяла с плиты чайник, налила себе кружку. Чай был уже еле тёплый.
Костя встал в дверях кухни, смотрел на неё.
— Нормально?
— Нормально, — сказала Наташа.
— Она будет судиться. Мать её науськает.
— Пусть. — Наташа обхватила кружку обеими руками. — У меня всё оформлено. Дарственная, завещание, свидетели. Нотариус в Серпухове хранит копии. Я сделала всё правильно.
Костя помолчал.
— Я знаю, — сказал он наконец. — Ты всегда делаешь всё правильно.
Наташа поставила кружку. Посмотрела в окно — там шёл мелкий апрельский дождь, размазывал огни соседнего дома по стеклу.
Она думала о том, как два года назад ехала с бабушкой в электричке из Серпухова. Тамара Ивановна держала её за руку и говорила тихо, почти неслышно под стук колёс: «Ты не обижайся на Соньку. Она не злая, она просто привыкла, что всё само даётся». Наташа тогда не ответила ничего. Просто держала её руку.
Шкатулка стояла в спальне, на верхней полке шкафа. Там лежало изумрудное кольцо, серьги, цепочка и ещё маленькая брошь в виде стрекозы, о которой Соня даже не знала. Бабушка надела её Наташе на запястье в последний раз, когда та приехала в больницу, за неделю до конца, и сказала: «Носи. Тебе идёт».
Наташа не собиралась её продавать.
Не собиралась делиться.
Не собиралась оправдываться.
Она просто молчала и пила остывший чай, пока дождь бил в стекло, а Соня где-то там, в другом конце города, уже набирала номер матери.
А вы бы отдали украшения золовке, которая годами не появлялась у больной бабушки? Или право на наследство нужно заслужить не кровью, а присутствием?
Подписывайтесь, чтобы видеть лучшие истории канала и поддержать автора❤️
Читайте также: