РАССКАЗ. ГЛАВА 3.
Арина шла всю ночь.
Земля под босыми ногами была холодной — майская ночь обманывала теплом только днём, а к утру выстуживала всё до последней росинки.
Она ступала осторожно, чтобы не напороться на сук или битое стекло, но скоро перестала разбирать дорогу — ноги привыкли, одеревенели, и боль стала дальней, чужой, будто не её.
Сначала она боялась погони. Каждый шорох, каждый крик ночной птицы заставлял её сжиматься и прибавлять шаг.
Ей чудилось, что вот-вот из-за поворота выскочит отец — красный, страшный, с вожжами в руке.
Или Фрол — тяжёлый, молчаливый, с глазами-буравчиками.
Но дорога была пуста. Только звёзды гасли одна за другой, и небо на востоке наливалось бледной зеленью.
Она вышла к большой дороге под утро.
Это был тракт — разбитый, в колдобинах, с тележными колеями, полными прошлогодней воды.
По нему ходили редкие грузовики и ещё более редкие подводы.
Арина села на обочину, прямо в росу, перевела дух.
Платье промокло насквозь, зубы выбивали дробь.
Она сидела и смотрела на восток, где за лесом поднималось солнце — сначала розовое, потом золотое, потом белое, ослепительное. Майское утро было прекрасным — с жаворонками в небе, с туманом над лугом, с запахом свежего разнотравья.
Арина не замечала красоты. Она смотрела на дорогу и ждала.
Первая подвода показалась через час.
Правил старик — сморщенный, как печёное яблоко, в рваной овчине. Лошадёнка была старая, кляча, но шла бодро — домой торопилась.
— Эй, дедушка, — окликнула Арина, вставая.
— До станции довезёте?
Старик натянул вожжи, остановил лошадь. Посмотрел на девушку — босую, в мокром платье, с глазами испуганной косули.
— Беглая, что ль? — спросил без осуждения — так, по-деревенски, любопытно.
— Замуж выдают не хочу, — сказала Арина прямо.
Правду, потому что врать не умела и не хотела.
Старик покряхтел, почесал затылок. Потом кивнул:
— Садись. Довезу.
Она забралась в телегу, на сено. Сено пахло прошлым летом — сухим, пыльным, чужим.
Старик тронул вожжи, лошадь пошла.
— В город, поди, собралась? — спросил он, не оборачиваясь.
— В Ленинград.
— Далече, — он покачал головой. — Денег-то много надо , есть?
Арина полезла за пазуху.
У неё было двенадцать рублей — всё, что она скопила за зиму, продавая на базаре творог и сметану.
Она совала эти деньги в подол, прятала от отца, от матери — от всех. Двенадцать рублей на дорогу в Ленинград.
— Маловато, — сказал старик, глянув на мелочь. — До станции — хватит. А там поезд. Билет дорогой.
— Как-нибудь, — сказала Арина и отвернулась к полю.
Они ехали молча.
Колеса скрипели, лошадь фыркала, старик покрикивал на неё беззлобно. Солнце поднималось всё выше, платье на Арине высыхало, и она начала согреваться — сначала спина, потом плечи, потом ноги. Только сердце внутри оставалось холодным.
****
Станция оказалась маленькой — полустанок, дощатый вокзал с облупившейся краской, скамейки на платформе, ржавый водокачка. Старик высадил её у входа, пожелал удачи и уехал, не взяв денег.
— Бог подаст, — сказал он. — Смотри там, в городе. Не пропади.
Арина вошла в вокзал. Внутри пахло махоркой, мазутом и дешёвым мылом. У стены дремали какие-то люди с узлами, у окошка кассы толпились. Арина встала в очередь, сжимая в кулаке двенадцать рублей.
— Мне до Ленинграда, — сказала она, когда подошла её очередь.
Кассирша — толстая, сонная, в синем халате — посмотрела на неё поверх очков.
— Билет — тридцать рублей.
Арина почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— У меня только двенадцать, — прошептала она.
— Тогда не доедешь, — кассирша отвернулась. — Следующий.
Арина отошла к стене, села на скамейку. Смотрела на свои босые ноги, на грязь под ногтями, на платье — дешёвое, ситцевое, которое мать сшила из старой простыни.
«Всё, — подумала она. — Здесь и конец. Не доеду. Не найду. Вернусь обратно, к Фролу, к отцу, к этой жизни.»
Но ноги не слушались. Они не хотели идти обратно.
Она сидела и смотрела, как подходит поезд — чёрный, тяжёлый, пышущий паром. Как из вагонов выходят люди — городские, в пальто и шляпах, с чемоданами. Как на платформе начинается суета: крики, смех, детский плач.
И вдруг кто-то тронул её за плечо.
Арина подняла голову. Перед ней стояла женщина — лет сорока, в тёмном платье и кожаных ботинках. Лицо простое, усталое, но глаза — добрые.
— Ты чего сидишь? — спросила женщина. — Денег нет на билет?
Арина покачала головой. Говорить не могла — горло сдавило.
Женщина вздохнула. Посмотрела на свои ботинки, потом на Арину. Потом полезла в карман и вытащила смятую трёшку.
— Это всё, что есть, — сказала она. — Но ты не отчаивайся. В Ленинград идут товарняки. Спроси у стрелочника — он подскажет, куда садиться. И не плати никому. Просись в теплушку — там добрые люди пускают.
Арина взяла деньги. Руки тряслись.
— Спасибо вам, — выдохнула она. — Как звать-то вас?
— Марией, — женщина улыбнулась. — А тебя?
— Арина.
— Счастливо тебе, Арина. Доезжай. И не возвращайся туда, откуда бежишь.
Никогда не возвращайся.
Женщина ушла, смешалась с толпой и исчезла. Арина осталась сидеть с трёшкой в руке и долго смотрела ей вслед.
Потом встала, отряхнула платье и пошла искать стрелочника.
****
Она нашла его у семафора — старого железнодорожника с красным флагом, в промасленной робе. Он показал ей, куда идти: в обход станции, через насыпь, к запасным путям.
— Вон тот товарняк, — он махнул рукой. — Через час тронется. До Ленинграда идёт. В третьей теплушке мужики едут — попросись, не прогонят.
Арина побрела по шпалам. Ноги уже не болели — онемели совсем. Платное висело мокрыми полами. За спиной оставалась деревня — с её запахами, голосами, с её укладом, который душил, но был единственным, что она знала.
Впереди был город. Огромный, чужой, пугающий. И он — Алексей — где-то там, среди трамваев и фонарей. Живой ли? Помнит ли? Ждёт ли?
Арина подошла к товарняку. Из теплушки торчали головы — мужики в картузах, с цигарками в зубах.
— Эй, девка, — крикнул один, молодой, белобрысый. — Куда путь держишь?
— В Ленинград, — сказала Арина, останавливаясь.
— Прыгай, — другой мужик, бородатый, протянул руку. — Место есть.
Она схватилась за его ладонь — грубую, мозолистую, пахнущую махоркой. Он втащил её в теплушку, как котёнка.
— Звать-то как?
— Арина.
— А меня — Кузьма, — бородатый улыбнулся. — А это — Тимофей, — кивнул на белобрысого. — Едем в город, на завод. А ты чего одна, без узла?
— Беглая, — сказала Арина, как и старику на подводе. Правду.
Мужики переглянулись. Потом Кузьма вздохнул, снял с себя ватник и накинул ей на плечи.
— Носи пока, — сказал. — Замёрзнешь ведь. А там — видно будет.
Арина закуталась в ватник. Он был тёплым, чужим, но живым. Пахло рабочим потом и ещё чем-то — надёжным, крепким, мужским.
Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками, и покатил.
Они ехали через леса и поля, через маленькие станции, где на платформах стояли такие же, как она — оборванные, усталые, бегущие. Арина смотрела в щель между досками и видела, как меняется земля: берёзы сменялись соснами, поля — болотами, деревни — редкими, а потом и вовсе пропали, уступив место пустырям и трубам заводов.
Город приближался.
****
К вечеру следующего дня поезд замедлил ход. Запахло гарью, углём, чем-то острым и чужим.
— Ленинград, — сказал Кузьма, глядя в щель. — Приехали.
Арина встала. Ноги затекли, спина занемела. Она поправила платье, сняла ватник, вернула Кузьме.
— Спасибо вам, — сказала. — Век не забуду.
— Не пропадай, Арина, — Кузьма кивнул. — Если что — ищи на заводе «Красный Путиловец». Спросишь Кузьму Плотникова.
Она выпрыгнула на насыпь, когда поезд уже почти остановился. Ударилась о землю, устояла. Пошла вдоль путей, к городу.
Он открывался постепенно — сначала окраины: серые заборы, фабричные трубы, бараки. Потом шире — улицы, трамвайные рельсы, вывески. Потом большие дома, магазины, люди — много людей, которые шли, ехали, спешили, не замечая босую девку в мокром платье.
Арина остановилась посреди тротуара. Достала из-за пазухи смятую бумажку: «Межевой переулок, дом 6, кв. 3».
Она не знала, где это. Не знала, как спросить. Не знала, откроет ли он дверь.
Но она была здесь. Доехала. Выжила.
— Господи, — прошептала она, глядя на вечернее небо — серое, ленинградское, чужое. — Помоги.
И пошла искать.
****
Ленинград встретил Арину ветром — сырым, продувным, с Невы, который забирался под платье, леденил спину и заставлял зубы стучать, даже когда она сжимала челюсти. Май здесь был совсем не таким, как в деревне.
Здесь не пахло цветущей черёмухой и прогретой землёй.
Здесь пахло водой, камнем, углём и чем-то ещё — далёким, большим, незнакомым.
Она стояла у края мостовой, босая, в ситцевом платье, с бумажкой в кулаке, и смотрела, как мимо идут люди.
Они шли быстро — мужчины в кепках и пиджаках, женщины в платках и пальто, дети с портфелями.
Никто не смотрел на неё. Никто не спрашивал, откуда она и куда идёт. Город жил своей жизнью, и в этой жизни не было места босой деревенской девке.
Она вспомнила, как ещё вчера шла по деревенской улице босиком — и это было привычно, по-своему правильно. А здесь, на чужой мостовой, каждый камень казался острым, чужим, враждебным.
— Девушка, — окликнула она первую прохожую — женщину в очках и берете. — Скажите, как пройти в Межевой переулок?
Женщина скользнула по ней взглядом — платье, босые ноги, лицо — и ускорила шаг, будто Арина была попрошайкой или того хуже.
— Не знаю, — бросила на ходу и исчезла в толпе.
Арина перевела дух. Спросила у старика с палочкой. Тот остановился, долго рассматривал бумажку, щурился, шевелил губами.
— Межевой… — пробормотал. — Это где-то за Нарвской заставой. Там заводы. Идти далеко, касатка. На трамвае надо.
— А трамвай ходит? — спросила Арина, не зная, чего больше бояться — что ходит или что не ходит. Она видела трамваи только на картинках да в чужих рассказах.
— Как не ходить? — старик удивился. — Ходит. Вон, — он махнул рукой в сторону, где рельсы уходили вдаль, сверкая на солнце. — Остановка там. Садись на третий номер. До конечной. А там спросишь.
Арина побрела к остановке.
Ноги болели теперь по-новому — не от холода, а от камня. Городской камень был жёстким, непривычным, он врезался в ступни, натирал, калечил. Она шла и старалась не хромать, но хромота получалась сама.
****
Трамвай она увидела издалека — услышала сначала: звон, дребезжание, железный скрежет на поворотах. Жёлтый вагон с дугой на крыше, сыплющей искры, катил по рельсам, и Арина смотрела на это чудо раскрытым ртом.
В деревне она видела только лошадей да редкие грузовики.
А тут — вагон, который сам едет, по железным дорожкам, и звенит, как колокольчик на Пасху.
Она встала у задней площадки, потому что войти внутрь побоялась — у неё не было денег на билет, да и не знала она, как это делается. Кондукторша — тётка с красным лицом и связкой билетов на животе — глянула на неё, хотела что-то сказать, но промолчала. Видно, поняла.
Трамвай тронулся.
Арина вцепилась в поручень, чтобы не упасть. Вагон раскачивало на стыках, звон стоял такой, что закладывало уши.
За окнами проплывали улицы — широкие, мощёные, с домами в три и четыре этажа.
В деревне такие дома называли барскими. Здесь они были обычными.
Люди в вагоне сидели и стояли, читали газеты, переговаривались. Никто не обращал внимания на босую девку на задней площадке — у каждого были свои заботы, своя война, которая ещё не началась, но уже дышала в спину. В газетах писали о Гитлере, об Испании, о том, что надо быть готовыми. Арина не умела читать — только по складам, да и то плохо. Она смотрела в окно и считала остановки.
Трамвай довёз её до конечной — к воротам большого завода. Из труб валил дым, воздух пах гарью и металлом. Рабочие в промасленных робах шли в проходную, перекликались, смеялись. Арина сошла, огляделась.
— Межевой переулок? — переспросил парень в картузе, которого она остановила. — А вон, за углом, через дорогу. Видишь серый дом? Там и переулок.
****
Переулок оказался узким, кривым, застроенным двухэтажными домами с облупившимися фасадами. Дворы — колодцами, с верёвками для белья и мусорными баками. Здесь пахло иначе — жареной картошкой, кошачьей мочой, стиральным мылом. По-человечески.
Дом шесть был в самом конце, у кирпичной стены. Тёмный подъезд с оббитой дверью, лестница крутая, ступени каменные, выщербленные. Квартира три — на втором этаже, направо.
Арина поднялась. Сердце колотилось так, что, казалось, слышно на весь подъезд. Она подняла руку, но не постучала. Замерла. Прижала ладонь к двери, как будто так можно было почувствовать — есть ли он там, за этим деревом, живой ли, помнит ли.
«А если откроет чужая? — подумала она. — Если он женился? Если уехал? Если…»
Она постучала. Три раза. Тихо.
Тишина.
Постучала снова — громче.
За дверью послышались шаги. Медленные, тяжёлые — не его. Арина попятилась. Дверь открылась.
На пороге стояла старуха — маленькая, сгорбленная, в тёмном платке. Лицо — в мелких морщинах, как печёное яблоко. Глаза — водянистые, выцветшие, но внимательные.
— Тебе кого? — спросила она голосом скрипучим, как несмазанная дверь.
— Алексея, — выдохнула Арина. — Алексея Корягина. Он здесь живёт?
Старуха помолчала, разглядывая её — босую, грязную, дрожащую. Потом посторонилась.
— Заходи, — сказала. — Он на работе. Сейчас вернётся.
Арина переступила порог. Ноги подкосились, и она чуть не упала, ухватившись за косяк. Старуха подхватила её — неожиданно крепко для своих лет.
— Экая ты, — сказала без зла, а скорее с жалостью. — Издалека, поди?
— Из деревни, — прошептала Арина. — Из Горелого Брода.
— Знаю такие, — старуха повела её в комнату, усадила на табурет. — Ты сиди. Я чай поставлю.
****
Комната была маленькой, бедно обставленной — железная кровать, стол, два стула, этажерка с книгами. На подоконнике стояла герань — красная, яркая, как кровь.
На стене висела фотография: Алексей, молодой, в гимнастёрке, и рядом — женщина с добрым, усталым лицом.
Мать, наверное.
Арина смотрела на его лицо и не могла отвести глаз. Он был здесь. Он существовал. Не в письмах, не в памяти — здесь, в этом городе, в этой комнате, с этой геранью и книгами.
Старуха поставила перед ней кружку с чаем и кусок чёрного хлеба, с маслом.
— Ешь, — сказала. — Ты худая, как щепка. Алексей-то кто тебе?
Невеста, что ль?
Арина кивнула. Слова застревали в горле.
— А он говорил, — старуха села напротив, сложила руки на коленях. — Говорил, что есть там одна. В деревне. Ждёт, говорит. А я думала — врёт, молодость глупая. Ан нет, не врал.
Арина сжала кружку. Тёплый фарфор грел ладони. Она боялась верить. Боялась, что сейчас войдёт не он, а кто-то чужой, и всё окажется сном.
— А когда он вернётся? — спросила.
— К вечеру, — старуха вздохнула. — Работает от зари до зари. Завод, понимаешь. Военный заказ. Не отпросишься.
Арина сидела, смотрела на дверь и ждала. Время тянулось медленно, как патока зимой. Каждая минута казалась часом. Старуха что-то говорила — про войну, про хлебные карточки, про соседей. Арина не слушала.
Она смотрела на дверь.
***
За окном начало темнеть, когда внизу хлопнула дверь подъезда.
Арина вскочила. Сердце ухнуло куда-то в живот, потом подскочило к горлу.
Шаги на лестнице — тяжёлые, быстрые, знакомые. Она замерла посреди комнаты, не зная, куда деть руки, куда деть себя.
Шаги стихли у двери. Звякнул ключ.
Дверь открылась.
Алексей вошёл — усталый, чумазый, в промасленной робе, с тёмными кругами под глазами. От него пахло металлом, машинным маслом и потом. Он снял кепку, повесил на гвоздь, поднял глаза.
И замер.
Кепка упала на пол.
— Арина? — сказал он. Голос сел, охрип — то ли от работы, то ли от неверия.
— Я, — ответила она.
Он не бросился к ней. Не закричал. Просто стоял и смотрел — на её босые ноги, на грязное платье, на лицо, по которому текли слёзы.
— Как ты… — начал он и запнулся. — Как ты нашла?
— Шла, — сказала Арина. — От самого дома. Поездом, пешком, на трамвае. Шла.
— На трамвае? — он усмехнулся — одними губами, не веря. — Ты в первый раз в трамвае?
— В первый раз, — она попыталась улыбнуться сквозь слёзы. — Гремит страшно. И звенит. Я думала — оглохну.
Он шагнул к ней. Один шаг, второй. Потом обнял — так, что хрустнули кости. Уткнулся лицом в её макушку, в спутанные, грязные волосы, пахнущие дорогой и потом.
— Ты пришла, — шептал он. — Ты пришла. А я не верил. Каждый день не верил.
— Пришла, — повторяла она. — Обещала же.
Старуха молча вышла из комнаты, притворив за собой дверь.
Они остались вдвоём — в маленькой комнате с геранью на окне, среди книг и запаха машинного масла.
Алексей отстранился, взял её лицо в ладони. Провёл большими пальцами по щекам, вытирая слёзы.
— Босая, — сказал он. — В чём пришла?
— А в чём было, — она попыталась улыбнуться. — Сапоги оставила. Чтобы не скрипели.
Он усмехнулся — той своей усмешкой, одними глазами. Потом наклонился и поцеловал её. В губы. Первый раз. Нежно, несмело, будто боясь сломать.
Арина закрыла глаза. Всё исчезло — дорога, страх, боль. Остался только он. Его губы. Его руки. Его дыхание.
****
Когда они оторвались друг от друга, в комнате было темно. Кто-то не зажёг лампу. За окном зажигались первые фонари — жёлтые, дрожащие, похожие на маленькие солнца.
— Ты останешься? — спросил он.
— А куда я пойду? — ответила она.
Он взял её за руку, подвёл к кровати, усадил. Снял с себя робу, накинул ей на плечи. Сам сел рядом, обнял.
— Завтра поженимся, — сказал он. — Я всё устрою. Будешь жить здесь.
Со мной.
— А если прогонят? — спросила она. — Без прописки, без документов.
— Не прогонят, — он поцеловал её в висок.
— Я никому не дам.
Они сидели в темноте, прижавшись друг к другу. Слушали, как за стеной старуха гремит посудой, как где-то далеко играет радио, как за окном проезжает трамвай — дребезжит, звенит, уносится в ночь.
Арина вздрогнула от этого звука — он всё ещё пугал её.
— Привыкнешь, — сказал Алексей, чувствуя её испуг. — Я тоже привыкал. Тут всё чужое сначала. А потом — своё.
Арина смотрела в окно. Там, за стеклом, был Ленинград — чужой, огромный, страшный. Но здесь, в этой комнате, было тепло. И она была дома.
— Алексей, — позвала она.
— М?
— Я люблю тебя.
Он не ответил. Только прижал её крепче. Но это было лучше любых слов.
За стеной старуха запела — тихо, по-старушечьи, какой-то старинный романс. Слова были неразборчивы, но мелодия — тягучая, печальная — наполняла комнату, смешивалась с запахом чая и машинного масла.
Арина закрыла глаза. И впервые за много дней не увидела во тьме ни страха, ни дороги, ни отцовского лица. Только его. И себя — рядом.
Она уснула — прямо так, сидя, прижавшись к его плечу. И спала без снов. Первый раз за всю долгую дорогу.
*****""
Она прожила в Ленинграде три месяца.
Три месяца в маленькой комнате с геранью на окне, с запахом машинного масла от Алексеевой робы, с чаем из жестяной кружки и хлебом, который старуха делила на троих. Три месяца надежды, которая таяла с каждым днём, как воск от горячей свечи.
Первое время Алексей был ласков. Возвращался с завода уставший, но улыбался, целовал её в макушку, обнимал.
Говорил: «Потерпи, Аринушка. Скоро наладятся дела.
Скоро поженимся».
Но «скоро» не наступало.
— Алексей, — спросила она однажды вечером, когда он сидел за столом, хмурый, уткнувшись в газету. — Когда мы пойдём в загс?
Он поморщился, отложил газету.
— Некогда, Арина. Ты видишь, работа — военный заказ
. Не отпросишься.
— Но мы же говорили… — начала она.
— Говорили, — перебил он, вставая. — Но сейчас не время. Потом. После сдачи заказа.
— А когда он будет?
— Не знаю, — он надел кепку, взял со стола папиросы. — Я на ночную смену. Не жди.
Дверь хлопнула.
Арина осталась одна. Старуха за стеной кашляла и перебирала чётки. Арина сидела за столом, смотрела на остывший чай и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, тяжёлое, похожее на обиду.
****
Он вернулся под утро. Арина не спала — лежала на кровати, смотрела в потолок
. Он вошёл тихо, но она слышала каждый шаг. Слышала, как он раздевается в темноте, как бросает робу на пол.
— Ты не спишь? — спросил шёпотом.
— Не сплю.
Он лёг рядом. От него пахло железом, махоркой и чем-то ещё — чужим, сладковатым. Арина принюхалась, но не спросила.
— Арина, — он повернулся к ней, положил руку на плечо. — Ты сердишься?
— Нет, — сказала она, хотя сердилась. — Спать давай.
Но он не убирал руку. Пальцы его скользнули ниже, по груди, по животу. Арина напряглась.
— Что ты делаешь? — спросила тихо.
— Арина, — его голос стал другим — глубже, хрипловатым.
— Ты же моя невеста.
Я соскучился.
Она хотела отодвинуться, но он держал крепко.
— Алексей, не надо, — прошептала она. — За стеной старуха.
— Не услышит, — он навалился сверху, тяжелый, горячий. — Тихо будем.
— Я не хочу, — сказала она, упершись руками ему в грудь.
Он замер. В темноте она не видела его лица, только чувствовала дыхание — частое, сбивчивое.
— Не хочешь? — переспросил он. Голос его изменился — в нём появилась усмешка, жестокая, чужая. — А зачем приехала тогда? Зачем бежала от жениха, от отца? Думаешь, я не знаю, зачем девки в город едут?
— Алексей, ты что… — она попыталась вывернуться, но он прижал её запястья к кровати.
— Не сопротивляйся, — шепнул он в самое ухо, дыша горячо и липко. — Ты же хочешь. Давно хочешь. С того самого амбара. Я видел, как ты на меня смотрела. Чего теперь ломаться?
— Пусти, — прошептала она, задыхаясь от ужаса. — Пожалуйста.
— Тсс, — он зажал ей рот ладонью. — Старуху разбудишь. Думаешь, она не знает, зачем ты здесь? Думаешь, она не видит, как ты по ночам ко мне жмёшься?
Арина перестала дышать. Слёзы текли по щекам, попадали на его пальцы. Она не могла кричать. Не могла сопротивляться — боялась, что старуха услышит, выйдет, увидит. Боялась позора. Боялась, что её выгонят на улицу — без копейки, без документов, в чужом городе.
Она закрыла глаза и замерла.
Он сделал всё быстро, молча, тяжело дыша ей в плечо. Арина лежала не двигаясь, вцепившись зубами в подушку, чтобы не закричать. В голове стучало одно: «Не разбудить. Только бы не разбудить».
Арина лежала, глядя в стену. Тело онемело, душа — тоже.
— Не обижайся, — сказал он, выпуская дым. — Ты хорошая. Я женюсь на тебе.
Потом.
Она ничего не ответила.
*****"
Наутро она встала, как всегда, поставила чайник, отрезала хлеба. Алексей ушёл на завод, не глядя на неё.
Старуха сидела за столом, пила чай вприкуску, косилась на Арину.
— Ты чего бледная? — спросила.
— Не выспалась, — ответила Арина, глядя в кружку.
Старуха хмыкнула, ничего не сказала.
С того дня всё пошло прахом.
Алексей стал возвращаться поздно. Сначала — к ночи.
Потом — под утро. Арина ждала, сидела у окна, смотрела на пустую улицу.
Он приходил уставший, злой, бросал кепку на стол, ложился спать, отвернувшись к стене.
Она пробовала заговорить — отвечал односложно. Пробовала обнять — отстранялся. Как-то раз, стирая его рубаху, она почувствовала запах — сладкий, цветочный, чужой. Духи. Женские духи.
Руки задрожали.
Она опустила рубаху в таз, села на пол, прижала колени к груди. И заплакала — тихо, беззвучно, чтобы старуха не услышала.
****
Через три месяца она поняла, что беременна.
Поняла по утренней тошноте, по тяжести внизу живота, по тому, как налилась грудь. Живот ещё не округлился, но она уже чувствовала внутри чужую жизнь — маленькую, тёплую, упрямую.
Она ждала вечера, когда Алексей вернётся. Он пришёл рано — в первый раз за долгое время. Был почти трезв, почти спокоен. Села напротив, сцепила пальцы.
— Алексей, — сказала. — Я беременна.
Он замер с ложкой у рта. Поставил её в миску. Посмотрел на Арину — долго, изучающе.
— Беременна? — переспросил. — Точно?
— Точно.
Он нахмурился, провёл рукой по лицу. Откинулся на спинку стула. Молчал так долго, что Арина начала считать удары сердца — раз, два, три…
— Может, это не мой ребёнок? — сказал он наконец. Голос неуверенный, скользкий.
— Может, того… Фрола?
- Может у вас с ним было что-то.
Арина смотрела на него и не верила своим ушам.
— Что ты сказал? — прошептала.
— Я говорю, — он заговорил громче, будто защищаясь, — может, ты уже была беременна, когда приехала?
От него? От жениха своего?
— Алексей, — голос её задрожал. — Я девкой к тебе пришла.
Ты первый был.
Ты знаешь.
— Откуда я знаю? — он встал, заходил по комнате. — Я не врач. Могло всякое быть.
Арина смотрела на него, и внутри неё что-то оборвалось. Не так — не громко, не больно. Тихо. Как обрывается нитка на старых чётках.
— Ты… ты правда так думаешь? — спросила она.
Он не ответил. Отвернулся к окну, закурил.
Арина встала, вышла в коридор. Прислонилась к стене, сползла на пол. Слёзы текли сами — горькие, обидные, бессильные. Она зажимала рот рукой, чтобы не завыть.
Он не поверил. Единственный человек, ради которого она сбежала из дома, бросила всё, шла босиком по шпалам, — не поверил, что ребёнок от него.
****
Через неделю она поняла, что должна уехать.
Алексей почти не ночевал дома. От него пахло чужими духами всё сильнее.
Он не смотрел на неё, не говорил, не прикасался.
Старуха за стеной вздыхала и качала головой.
Однажды вечером старуха позвала её на кухню. Усадила напротив, налила чаю.
— Девка, — сказала она без обиняков. — Езжай ты домой.
— Что? — Арина подняла глаза.
— Езжай, говорю. — Старуха поставила кружку, сложила руки на груди. — Ты ему не нужна.
Парень он городской. Молодой. Ему гулять хочется, а ты — с пузом, с тоской.
Зачем ты ему?
— Я люблю его, — прошептала Арина.
— А он тебя — нет, — старуха была жестока, но правдива. — Ты для него — забава.
Деревенская девка, которая сама приехала. А теперь — обуза. Поезжай, пока не поздно.
— Куда мне ехать? — Арина заплакала.
— Меня там отец убьёт.
— Может, и убьёт, — старуха не утешала. — А может, простит.
Но здесь ты сгинешь. Он тебя выгонит рано или поздно. Сама уйдёшь — лучше.
Арина молчала, сжимая кружку. Горячий чай обжигал пальцы, но она не чувствовала.
— Ты красивая девка, — добавила старуха тише.
— Жизнь не кончается. Родишь — пристроишься.
Может, мужик какой возьмёт с ребёнком. А этот… этот не твой. Забудь.
Арина не ответила.
Ночью она собрала узелок — тот же, с которым приехала. Надела то же платье, босоножки, которые Алексей купил ей на базаре.
Положила в узелок хлеб и три рубля.
Утром, когда Алексей спал после ночной смены, она тихо вышла из комнаты. Постояла у порога, глядя на его лицо — осунувшееся, чужое, уже не любимое.
— Прощай, — прошептала.
И закрыла за собой дверь.
****
В Горелый Брод она вошла под вечер. Живот уже округлился — скрыть было нельзя.
Отец встретил её на крыльце. Трезвый.
Глаза — мутные, но злые.
— Пришла, — сказал. — Брюхатая.
— Прости, тять, — прошептала Арина.
— Пошли, — он схватил её за плечо, потащил в сарай.
Там он бил её вожжами. Молча, тяжело, с каждым ударом выбивая из неё крик.
Арина кричала — сначала громко, потом тише, потом только всхлипывала, свернувшись на соломе.
Отец бил, пока не выбился из сил. Бросил вожжи, вышел.
Запер дверь на засов.
Арина осталась в темноте. В сарае пахло навозом и прелым сеном. Где-то рядом возились мыши. Она лежала, прижимая руки к животу, и шептала:
— Живой. Ты живой. Потерпи.
*****
Отец продержал её в сарае три дня. Приносил хлеб и воду — молча, не глядя.
Мать не приходила — боялась или не могла.
На четвёртый день засов лязгнул. Вошёл не отец — Фрол.
Он стоял в дверях, большой, тяжёлый, в кожаном картузе. Смотрел на неё — на живот, на синяки, на грязное платье.
— Вставай, — сказал.
Арина поднялась с трудом — ноги затекли, спина болела после побоев.
— Фрол Иванович, — прошептала. — Простите меня.
— Молчи, — он взял её за подбородок, повертел голову. — Отец твой ко мне пришёл.
Просил взять. Сказал — себе возьми, хоть с пузом
. Стыд покрыть.
— А вы… вы согласились?
Фрол усмехнулся. Криво, недобро.
— А почему нет? Работница нужна. Ребёнок — не помеха. Своих нарожаем.
Он вывел её из сарая, привёл в избу. Мать сидела за столом, бледная, с красными глазами. Отец — в углу, насупившись.
— Через неделю свадьба, — сказал Фрол. — Живешь у меня.
Свадьба была тихой, без гостей. Попа в деревне не было — расписались в сельсовете.
Арина стояла в том же ситцевом платье, прикрывая живот руками. Фрол смотрел на неё без радости — как на купленную вещь.
В первый же вечер он показал, кто в доме хозяин.
— В сарай, — сказал, когда они остались одни.
— Зачем? — спросила Арина.
— Не рассуждай.
Он привёл её в сарай, запер дверь. Заставил раздеться — медленно, унизительно, разглядывая её тело, живот, синяки.
— Хороша, — сказал. — Жалко, что чужая закваска внутри.
Он взял её грубо, без ласки, как берут вещь, которая не смеет отказать. Арина лежала на соломе, вцепившись в сено, и смотрела в потолок. Не плакала. Не кричала. Только шептала про себя: «Терпи. Терпи. Ради ребёнка».
Фрол приходил в сарай почти каждую ночь. Иногда — днём, когда Арина работала по хозяйству. Хватал за волосы, тащил в угол, делал своё быстро и молча. Арина привыкла — как привыкают к боли. Зажимала рот, чтобы не кричать, и ждала, когда кончится.
Однажды ночью, лёжа в темноте, она положила руку на живот. Ребёнок шевельнулся — сильно, толчком.
— Я тебя спасу, — прошептала Арина. — Я тебя выношу.
За стеной храпел Фрол. Где-то далеко, на станции, проходил поезд — в Ленинград, в ту жизнь, которая осталась там, навсегда чужая.
Арина закрыла глаза. И в темноте увидела серые глаза с золотинками — те, что когда-то смотрели на неё с любовью. Теперь они смотрели пустотой.
— Прощай, Алексей, — прошептала она. — Ты меня предал. Но я не предам нашего дитя
И уснула — на грязной соломе, под рваным тулупом, с живым толчком внутри.
. Продолжение следует.
Глава 4