Предыдущая часть:
Отправив пациентку в реанимацию для наблюдения и интенсивного ухода, Сорин задержался в ординаторской. Он ждал Верочку, чтобы выслушать её объяснения. Чаша его терпения переполнилась. В душе стало холодно и даже немного страшно. Этой дерзкой молодой особе абсолютно нечего делать в медицине. И сейчас он ей об этом скажет. Вера влетела в ординаторскую, запыхавшаяся, с красными от слёз глазами. Увидев неподвижное лицо Романа, она всё поняла и, кинувшись ему на шею, зашептала:
— Ты так на неё смотрел… Прости, я сделала ужасное, но никаких последствий не будет. Вот увидишь. Это всё моя дурацкая ревность. Мне показалось, что ты проявляешь к больной мужской интерес.
Внутри Романа лопнула какая-то натянутая струна. Для его чувств это было серьёзным испытанием. Он ошибся. Опять ошибся. Вера не та женщина, которая должна быть с ним рядом. Жестока, эгоистична, глупа — вся её любовь к нему наиграна. Сорин вдруг почувствовал такую щемящую пустоту и вселенскую усталость, что даже был вынужден присесть на стол. Веру он мягко отстранил и спокойно сказал, что они обо всём поговорят позже, а сейчас он должен побыть один. Его немного беспокоило лишь то, что Евгению пока никто не разыскивал. Картина была непривычной — ведь обычно окончания операции дожидаются близкие люди пациентов, а тут тишина и неприкаянность. Никому нет дела, вытащили ли врачи Евгению с того света.
Дома Роман жадно съел омлет, который ему на ходу подсунула мама Татьяна, и сразу надолго провалился в благодатный сон. Он ещё не знал, что за состоянием Евгении пристально наблюдают, издали, чтобы не привлекать к себе внимания. Когда отдохнувший после тяжёлого дежурства Роман позвонил своим в больницу, ему сразу доложили:
— Тут вас родные Евгении разыскивают, хотят расспросить про операцию. Мы сказали, что на работе вы будете только завтра. Пациентка стабильна, состояние тяжёлое, но из наркоза вышла без проблем. Жизненно важные показатели в норме. Остальное будет видно в ближайшие дни.
После полноценного сна в голове Сорина бушевал ураган. Он анализировал свой промах и пытался просчитать его последствия. Повреждение нервных корешков у позвоночника — тяжелейшая травма. Завтра он займётся подробным обследованием Евгении. Дай бог, чтобы его страхи оказались напрасными. Роман глянул на дисплей телефона: восемь непринятых звонков от Верочки. Что делать ему теперь с тем, что он больше не хочет её видеть — ни в больнице, ни в своей жизни? Над этим он тоже подумает. Но сначала Евгения. По дороге в больницу Сорин прокручивал в голове страницы своего личного хирургического опыта. В его практике уже было несколько случаев, связанных с контактом с нервными окончаниями вблизи позвонков. Только те пациенты приходили к нему не потому, что к ним вернулась боль или осталась скованность в движениях. Все его примеры были следствиями тяжёлых ранений и травм на поле боя, что не снимало с него тогда ответственности, если парни оставались неполноценными в плане здоровья. Как-то на встрече сокурсников-выпускников его медицинского института ребята, подвыпив, всё шутили:
— Роман, опять ты сидишь хмурый, брось. У каждого хирурга случаются неудачные операции. Даже есть своё собственное маленькое кладбище, если ошибка была фатальной. Тебе-то что унывать? Это мы всё трудимся на гражданке, а ты человек служивый.
Сорина действительно помотало по горячим точкам. В основном во время дружеской помощи развивающимся странам там, в жаркой Африке или на Ближнем Востоке, всё было не так. Полевые условия, нехватка медицинского оборудования и лекарств, операции почти на коленке — последствия такого лечения никогда нельзя было предугадать заранее. А тут прекрасная современная городская больница с инновационным медицинским оснащением, с сильными опытными коллегами, готовыми его подстраховать в любой момент. А он так облажался.
Возле ординаторской на небольшой кушетке сидела сухонькая пожилая женщина. Роман откуда-то сразу догадался, что это мать Евгении, и не ошибся. Посетительница Ирина сразу кинулась к нему с вопросами, но сначала обрушила целый горячий монолог:
— Я всегда говорила дочке, что ей не место в нашем ночном клубе, даже несмотря на то, что я сама уже несколько лет работаю там поваром. Готовлю еду для персонала и закуски для клиентов. Но для приличной девушки это не место, понимаете? Женя ко мне на работу давно бегает: то после школы, то уже потом во время учёбы в хореографическом училище. Она же у меня кроха. В учебном заведении сказали, что танцам ей учиться бесполезно — не найдётся в мире столько театров, где надо было бы играть сказочную Дюймовочку. А ей всё нипочём. Сказала мне, что всё равно найдёт себе творческое применение.
Мать Евгении перевела дух, резко бросилась к кулеру с водой и жадно сделала несколько глотков из пластикового стаканчика, затем продолжила:
— Этот её номер со змеёй в клубе вообще случайно вышел. Как-то занятия в хореографическом училище раньше закончились, и Женя попросила меня потренироваться. В клубе, кроме меня и одного из охранников, в тот ранний для нашего заведения час никого ещё не было. Я и согласилась. Пусть девочка занимается, чтобы в форме к экзаменам быть. У них там в училище как раз сессия скоро должна была быть. Так вот, Женя моя где-то маску с мордой змеи откопала, надела чёрное облегающее трико и как начала танцевать — мы с охранником ошалели, и никто не заметил, что мы уже не одни.
Роман вдруг прервал женщину на полуслове:
— Вы не знаете, откуда у вашей дочери травма, которая вызвала такое сильное внутреннее кровотечение? Судя по всему, был удар в живот, и на нём отчётливо виден кровоподтёк.
Мать Евгении осеклась, сильно побледнела, а затем заговорила быстро-быстро, словно пытаясь уйти от неудобного вопроса:
— Мне ничего об этом неизвестно. Женя забегала ко мне перед своим выступлением, и я даже пыталась напоить её свежевыжатым апельсиновым соком. Но она наотрез отказалась, сказала, что её что-то немного подташнивает, и убежала танцевать.
Сорину показалось, что женщина что-то не договаривает — она, как неистовый оратор, всё норовила вернуться к своему рассказу, будто торопилась внушить Роману что-то для себя очень важное.
— В тот день, когда Женечка впервые танцевала, нас застал владелец нашего клуба и сразу загорелся, позвал Евгению выступать. Я была против. Знаю я, чем всё это для молодых девушек заканчивается. Но он меня заверил, что ничего лишнего, и выступать моя дочь будет в ярком костюме змеи. Её фишка будет в загадочности, неприступности и недоступности. Жалованье предложил царское. Мы с Женей вечно нуждались. Лишней копейки в доме не было, а тут такой гонорар. И я согласилась. Пообещала, что уговорю дочь изредка танцевать на эксклюзивных мероприятиях для важных гостей.
Мать пациентки наконец остановилась и перевела дух, лишь добавила:
— Вы не подумайте тут, что моя девочка порочна и испорчена. У неё даже молодого человека ещё никогда не было. Закончив училище, она в университет на экономический факультет поступила. Ещё два курса ей осталось. Сказала, что раз хореография не её стезя, на стабильный кусок хлеба иначе зарабатывать будет. А клуб — это временно. Как она говорила, для поддержки юбок нам с тобой, мамочка.
Последним, что ещё успела спросить мать Евгении, было:
— Доктор, мне сказали, что операция прошла в штатном режиме. Когда мою дочку переведут в общую палату? Переживаю. В реанимацию меня и близко не хотят пускать.
Сорин заверил женщину, что перевод пациента после хирургического вмешательства в реанимацию — обычная лечебная практика, что сейчас он всё разузнает и позже ответит на все вопросы. У Романа под ложечкой неприятно ныло — там томились неясные предчувствия. В палате Евгении его ждут неприятности. Откуда-то он знал это совершенно точно и не ошибся. Безусловно, окончательные выводы делать было ещё рано, но беды на операции он натворил.
Евгения, уже давно пришедшая в себя после наркоза, на его вопросы о её состоянии выдала следующее:
— Живот там, где швы, почти совсем не болит. Мне колют обезболивающие препараты, это терпимо, но у меня почему-то онемела нижняя часть спины и поясница. Я давно танцую, хорошо знаю возможности своего организма. Они словно вдруг ослабли. А ещё мне страшно. Такое впечатление, что мой кишечник и мочевой пузырь теперь живут своей жизнью и не подчиняются командам мозга.
Сорин мгновенно понял: то, чего он так опасался, всё-таки случилось. Произошла травма нервных окончаний по его вине. Последствия для Евгении теперь могли быть тяжёлыми. Чтобы убедиться в своих подозрениях, он провёл диагностику этой части спины своей пациентки. Результат был неутешительным. Хотя прошло совсем мало времени после операции, фатальная врачебная ошибка уже была налицо.
Спустя час на планёрке у заведующего отделением все уже знали, что случилось непоправимое. Их умница, хирург Роман Игоревич Сорин, не справился, был неаккуратен и повредил нервные корешки вблизи позвоночника своей подопечной. Сорина на время отстранили от всех операций, а он не смог сказать правду — что то, что произошло, целиком натворила медицинская сестра Вера. Перед совещанием у них состоялся разговор. Его операционная помощница рыдала, молила её не выдавать, обещала уволиться потихоньку и больше никогда не вредить пациентам. Роман понимал, что без Веры ему не доказать умысел, его слово против её слова. И он решил взять вину на себя, потому что мужчина должен отвечать за то, что допустил в свою жизнь такую женщину. Он пожалел ту, что ещё недавно казалась ему самой лучшей на свете, ту, с которой был готов идти в загс и прожить вместе всю жизнь.
У Романа на душе было мерзко и тошно. Без вины виноватый, он не знал, как будет смотреть в глаза Евгении и её матери. Он не любил и не умел врать, поэтому честно расскажет им, что случилось и каковы будут последствия. Евгения, скорее всего, останется инвалидом. Исправить его ошибку существующими методами современная медицина была не в силах, но Роман отказывался в это верить. Маленькая танцующая змейка теперь калека. И это сделал он своими собственными руками. Ведь если бы он так бурно не реагировал на близость Верочки, всё сложилось бы иначе. Бываешь в чём-то слаб — плати за это.
Романа ничуть не удивило, что против него возбудили уголовное дело. Нанятый Романом адвокат активно подталкивал его к тому, чтобы попробовать договориться с семьёй пациентки, взять на себя расходы по лечению Евгении, помогать материально, быть рядом. Однако суд, состоявшийся через месяц, не принял во внимание все эти попытки хирурга загладить свою вину. Не было на заседаниях Верочки, которая очень боялась, что в ходе подготовки документов и служебного расследования всплывёт наружу информация о её роли в случившемся. Остальные представители медицинского персонала, присутствующие на той срочной операции, не сказали ничего толком. Общий хор голосов звучал как оркестр, руководимый умелым дирижёром:
— Я за анестезию отвечал. Было некогда заниматься наблюдением за действиями хирурга.
— Пригласите Веру. Она была к Сорину ближе всех на той операции. Роман Игоревич был, как всегда, безупречен. Никакой ошибки в его технике оперирования я не заметила.
А потом было последнее заседание, и произошло непредвиденное. На него пришла приехавшая из другого города Вера и дала новые показания:
— Я лично видела, что Сорин Роман Игоревич коснулся хирургическим инструментом нервов вблизи позвоночника потерпевшей. Почему это произошло, я не знаю. Вероятно, сказалась усталость. Операция проходила ранним утром. Перед этим наш хирург был почти сутки на дежурстве и провёл за это время несколько плановых операций. Замену ему ждать было некогда. Состояние больной было критическим.
Отчеканив всё это, Верочка посмотрела на Романа каким-то победным взглядом и, не взглянув больше на него, гордо удалилась из зала заседаний, чтобы навсегда исчезнуть из его жизни. Учитывая, что последствия врачебной ошибки Сорина были тяжёлыми и необратимыми, ему дали семь лет колонии общего режима. Под стражу взяли прямо в зале суда. Уходя, Роман ещё раз посмотрел на мать Евгении, тоже присутствующую на этом заседании. Ему стало легче: ни ненависти, ни злобы в её глазах он не увидел. В них была только горькая усталость и обречённость, а наказание — что ж, поделом. Родителей было жалко, но держались они стоически — ни вздоха, ни слезинки. Передавая сыну тёплые вещи, мать с отцом приложили к ним небольшое письмо: «Наш любимый сынок, ты только знай, мы с тобой. Ни в какую твою ошибку мы так и не верим. Будем всячески добиваться, чтобы ты вышел на свободу по условно-досрочному освобождению. А пока мы будем рядом, насколько это только возможно. Ты у нас самый лучший».
Пока Роман отбывал наказание, там, на свободе, высшая справедливость уже взялась за свою работу. Не верите? Тогда посмотрим, что случилось с теми, кто его подставил. А дело было так.
Борис Игоревич Крутой — владелец ночного клуба — тоже полностью оправдывал свою фамилию. Он не испытывал никаких мук совести от того, что с одной из его танцовщиц произошла такая жуткая история. Более того, он был целиком виноват в том, что всё это случилось. Маленькая непокорная бестия уже давно сводила его с ума, но на его интерес не откликалась. И в тот злополучный вечер он не выдержал, позвал её к себе в кабинет, чтобы сообщить, что будут важные клиенты, а потом опять попытался обнять её. Евгения вырвалась с такой ненавистной силой, что он в первый момент отпрянул, но был уже подвыпившим, не пожелал терпеть её непокорство и догнал уже у двери. А когда она упала, полыхнула на него злобным, как у волчонка, взглядом, процедила сквозь зубы:
— Я не буду сегодня танцевать для ваших гостей. Ухожу, увольняюсь. Больше не намерена терпеть ваши намёки и приставания. Вы что же думаете, управы на вас не найдётся?
Он сразу и резко остыл. Протест Евгении именно в этот вечер был ему совершенно ни к чему. Один из его партнёров приедет только ради того, чтобы посмотреть на неё, на её необычное выступление. Крутой дал ходу назад, заговорил елейным голосом:
— Ну что ты, успокойся, я погорячился, прости. Давай пойдём на мировую. Я увеличу тебе гонорар вдвое и больше никогда не буду тебя ни к чему склонять. Мне необходим твой сегодняшний танец. Ты же меня выручишь, не уйдёшь? Ведь если ты уволишься, мне придётся отказать в работе и твоей матери. Зачем тебе такое?
Продолжение: