Борис Семёнович сидел в кресле у окна и перебирал старые фотографии. Три раза он брал одну и ту же карточку — свадебную, где Нина Васильевна улыбалась так, будто знала что-то, чего не знал весь мир. Руки ещё не дрожали тогда. Руки были крепкие, надёжные.
Квартира досталась ему сорок лет назад — трёхкомнатная, в кирпичном доме с высокими потолками, в самом центре города. Сюда он привёл молодую жену. Здесь родились две дочери — Ольга и Тамара. Здесь же Нина и ушла, тихо, в ноябре, держа его за руку.
Два года после её смерти Борис Семёнович жил один. Никого не пускал, никого не звал. Готовил сам, убирал сам, ходил в магазин через дорогу за хлебом и кефиром.
А потом позвонила Тамара.
— Папа, Кирюше негде жить. Он женился, ты же знаешь. Пусти их временно, они тебе помогать будут.
— Временно — это сколько? — спросил Борис Семёнович.
— Ну, пока не встанут на ноги. Месяц, два. Ты же один тут гремишь в трёх комнатах. Зачем тебе столько места?
— Место не мне одному принадлежит. Нина тоже здесь.
— Папа, мама умерла. Ты опять за своё. Кирюша — твой внук, между прочим. Родная кровь.
Борис Семёнович помолчал. Он любил внука — помнил, как тот мальчишкой бегал по коридору этой самой квартиры, как строил крепости из подушек в большой комнате. Помнил, как подбрасывал его к потолку, а Кирюша визжал от восторга.
— Ладно, — сказал старик. — Пусть приезжают. Но комнату дальнюю займут, и в мой кабинет не заходят.
— Конечно, папа! Конечно! Они тебя не потревожат, обещаю!
Кирилл и Лена появились через три дня. Привезли четыре чемодана, коробки с какой-то техникой и пластиковый контейнер с кошкой.
— Дед, привет, — Кирилл чмокнул старика в щёку. — Спасибо, что пустил. Мы ненадолго.
— Здравствуйте, Борис Семёнович, — Лена улыбнулась, но глаза остались пустыми, как стеклянные пуговицы. — Какая у вас замечательная квартира.
— Здравствуй, дочка. Располагайтесь.
Первую неделю всё было почти хорошо. Кирилл помог починить кран на кухне. Лена сварила борщ — невкусный, пересоленный, но Борис Семёнович съел тарелку и поблагодарил. Они ужинали втроём, и старик рассказывал про Нину, про то, как они познакомились на танцах в парке Горького.
— Дед, ты реально романтик, — смеялся Кирилл.
— Я реально любил твою бабку. Это не романтика, это жизнь.
Но уже на вторую неделю что-то начало меняться. Лена перестала здороваться по утрам. Кирилл задерживался до ночи, приходил с запахом пива. Кошка гадила в коридоре, и никто не убирал.
Борис Семёнович терпел. Он говорил себе: молодые, притираются. Всё наладится.
Не наладилось.
Тамара приехала через месяц. Не с гостинцами — с разговором.
— Папа, давай серьёзно поговорим.
— Давай.
— Тебе восемьдесят два года. Ты один. Мало ли что случится. Перепиши квартиру на меня, и я буду за тобой ухаживать.
— Ты за мной и так не ухаживаешь. Ты приезжаешь раз в месяц и каждый раз начинаешь этот разговор.
— А кто за тобой ухаживает? Кирюша? Лена? Они молодые, им своя жизнь нужна. Перепиши, и я найму тебе сиделку.
— Мне не нужна сиделка. Мне нужно, чтобы меня оставили в покое.
— Ты не понимаешь. Если что-то случится, квартира зависнет. Начнутся разборки с Ольгой. Ты же знаешь, какая она — из другого города прилетит и всё заберёт.
— Ольга ничего не забирает. Она звонит мне каждое воскресенье и ни разу не спросила про квартиру.
Тамара поджала губы. Борис Семёнович видел это выражение тысячу раз — ещё с детства, когда младшая дочь не получала то, что хотела. Тогда ей покупали мороженое, и лицо разглаживалось. Теперь мороженым не обойтись.
— Ты делаешь ошибку, папа.
— Это моя ошибка. Моя квартира, мои решения.
Тамара ушла, не попрощавшись. А через два дня начались перемены.
Борис Семёнович проснулся утром, сунул ноги под кровать — ботинок не было. Ни зимних, ни осенних, ни тапочек для выхода к почтовому ящику. Только домашние шлёпанцы остались.
Он вышел в коридор. Кирилл сидел на кухне, ел яичницу.
— Кирилл, где моя обувь?
— Какая обувь, дед?
— Вся. Три пары стояли в прихожей. Теперь их нет.
— Не знаю. Может, ты сам куда-нибудь переложил? Память-то уже не та.
Борис Семёнович посмотрел на внука долгим, тяжёлым взглядом. Кирилл даже не поднял головы от тарелки.
— У меня с памятью всё в порядке. Верни ботинки.
— Дед, я тебе говорю — не трогал. Может, Лена убрала, спроси у неё.
Лена вышла из ванной в халате, с мокрыми волосами.
— Борис Семёнович, вы опять про свои ботинки? Я ничего не убирала. Вы, наверное, забыли. Вам стоит к врачу сходить.
— Мне стоит получить свою обувь обратно.
— Ну вот, опять начинается, — Лена закатила глаза. — Кирилл, поговори с дедом, я не могу больше это слушать.
Борис Семёнович вернулся в комнату. Сел в кресло. Подумал. Посчитал до десяти. Потом до ста. Вспомнил, как Нина говорила: «Боря, терпение — это не слабость. Это мост над пропастью».
Мост трещал.
На следующий день он обнаружил, что входная дверь заперта на ключ, которого у него нет. Раньше замок открывался изнутри поворотом ручки. Теперь стоял новый — с личинкой.
— Кирилл, кто менял замок?
— Мы поменяли. Безопасность. Район неспокойный стал.
— Дай мне ключ.
— Зачем тебе? Ты всё равно никуда не ходишь.
— Это мой дом. Дай ключ.
— Дед, не кипятись. Потеряешь ещё. Если надо куда-то — скажи, я открою.
Борис Семёнович стоял в коридоре своей собственной квартиры и не мог выйти на улицу. Он, проживший в этих стенах сорок лет, вырастивший здесь двух дочерей, похоронивший жену — стоял, как пленник.
— Кирилл, — сказал он тихо. — Я прошу тебя. Отдай мне ключ от моей двери.
— Дед, иди в комнату. Нечего тебе шляться.
Это «иди в комнату» прозвучало так, как командуют собаке. Борис Семёнович почувствовал, как внутри что-то зазвенело — тонко, опасно, как перетянутая струна.
Но он ушёл. Ушёл в свою комнату. Сел в кресло. Сжал колени ладонями и уставился на фотографию Нины.
— Ты бы им не спустила, — прошептал он. — Ты бы их веником погнала.
📖 Рекомендую к чтению: — Если вздумаешь ударить, в этот раз тебе не прощу, — заявила Надежда и крепче сжала ручку сковородки, муж побледнел.
Лена разговаривала по телефону на кухне, не заметив, что дверь в комнату старика приоткрыта. Борис Семёнович слышал каждое слово.
— Мам, ну конечно, тяжело. Он вонючий, капризный. Ходит по ночам, гремит чайником. Но квартира — ты бы видела! Три комнаты, центр, потолки три метра. Такую за деньги не купишь.
Голос Зинаиды Петровны трещал из динамика — Лена держала телефон на громкой связи.
— Терпи, доченька. Потерпишь — и всё твоё будет. Старик не вечный. Тамара квартиру на Кирюшу перепишет, а Кирюша — на тебя. Так и порешим.
— А если не перепишет? Он упёртый, как баран. Свекровь уже три раза к нему подходила — отказывает.
— Ничего. Есть способы. Тамара знает, что делать. Ты главное — не ссорься с ней. Она ваш билет.
Потом позвонила Марина, сестра Лены.
— Ленка, ну что там? Живой ещё ваш старик?
— Живой, куда денется.
— Роман вчера шутил — говорит, может, ему подарок на Новый год не покупать, до Нового года не дотянет.
— Марин, не смешно.
— А чего? Роман говорит, в его возрасте любой сквозняк — праздник. Ты форточку-то открой ему.
Они рассмеялись. Обе. Борис Семёнович прикрыл дверь бесшумно.
Он сел на кровать и долго смотрел на свои руки. Они дрожали. Раньше не дрожали — он это точно помнил. Тремор появился месяц назад, после того как Тамара начала привозить ему лекарства.
— Папа, вот, от давления. Врач выписал.
— Какой врач? Я ни к какому врачу не ходил.
— Я ходила. Описала твои симптомы. Он выписал. Пей два раза в день, утром и вечером.
Борис Семёнович пил. Доверял дочери. А руки дрожали всё сильнее, голова кружилась, ноги слабели.
Теперь он сидел и думал. Медленно, тяжело, но ясно. Если руки дрожат от таблеток — значит, таблетки нужно прекратить. Если его заперли в квартире — значит, нужно позвать помощь.
Он встал, подошёл к шкафу и отодвинул стопку книг на верхней полке. За ними лежал старый кнопочный телефон — тот самый, который Нина подарила ему на семидесятилетие. Кирилл забрал смартфон ещё неделю назад — «на зарядку поставлю, дед». Не вернул.
Но этот телефон никто не знал. Борис Семёнович включил его. Батарея показала двенадцать процентов. Он нашёл в записной книжке номер. Набрал сообщение — медленно, одним пальцем, буква за буквой.
«Катенька. Спаси меня.»
Отправил. Телефон выключил. Спрятал обратно за книги.
Потом лёг на кровать и стал ждать.
В эту ночь ему не спалось. Кирилл с Леной смотрели какой-то фильм в большой комнате — звук был такой, что стены вибрировали. Борис Семёнович лежал и думал о том, как странно устроена жизнь. Он кормил Кирилла кашей с ложечки. Учил его завязывать шнурки. Читал ему сказки на ночь. А теперь Кирилл прячет его ботинки и запирает дверь.
Нина бы не допустила. Нина была как кремень — маленькая, сухонькая, но с таким взглядом, что здоровые мужики отступали. Но Нины нет. А он — есть. И он ещё жив, и голова ещё работает, и он не собирается подыхать по чужому расписанию.
Утром Тамара приехала с очередной порцией таблеток.
— Папа, вот, на месяц. Пей, не забывай.
— Тамара, я больше не буду их пить.
— Что значит — не будешь? Тебе нужно!
— Мне нужно, чтобы у меня руки не тряслись. А они трясутся с тех пор, как ты начала таскать эти таблетки.
— Папа, ты бредишь. У тебя возраст, естественный тремор. Пей лекарство.
— Нет.
Тамара посмотрела на него с тем особенным выражением — смесь жалости и раздражения, какое бывает у людей, которым мешает чужое существование.
— Ты невозможный человек. Я стараюсь, бегаю, покупаю, а ты — нет, нет, нет. Может, тебе в специальное учреждение? Там и уход, и врачи, и компания.
— Ты говоришь — дом престарелых?
— Я говорю — учреждение. С квалифицированным уходом.
— А квартиру — тебе?
Тамара моргнула. Один раз. Как ящерица.
— Это было бы логично, папа.
— Логично. — Борис Семёнович кивнул. — Уходи, Тамара. И таблетки свои забери.
📖 Рекомендую к чтению: — Хотела, как обычно, встретить праздники на халявы? Нет, не получится, взяла тазик картошки и начала чистить, — потребовала Катя от подруги
Катя приехала на рассвете. Поезд прибыл в четыре утра, и она пешком дошла от вокзала до дедушкиного дома за двадцать минут — почти бегом, с рюкзаком за плечами и злостью, которая росла с каждым шагом.
Она получила сообщение вчера днём. Два слова. «Спаси меня.» Дед никогда не просил о помощи. Никогда. Даже когда бабушка умерла — он стоял на похоронах прямой, как столб, и ни одной слезы при людях.
Если он написал «спаси» — значит, дело плохо.
Катя позвонила в дверь. Долго. Настойчиво. Потом начала стучать кулаком.
Открыл Кирилл — помятый, с мутными глазами, в майке и трениках. От него несло пивом и чесноком.
— Какого... Катька? Ты чего тут?
— Где дед?
— Спит, наверное. Ты совсем сбрендила — в пять утра ломиться?
Катя не стала разговаривать. Она отодвинула Кирилла плечом и вошла в квартиру. Коридор был завален обувью — кроссовками, туфлями, ботинками. Все — Кирилла и Лены. Дедовых — ни одной пары.
Она толкнула дверь в дедову комнату. Борис Семёнович лежал на кровати, одетый, в рубашке и брюках, будто ждал. Глаза были открыты.
— Катенька, — сказал он. — Приехала.
— Приехала, дед. Собирайся. Мы уходим отсюда.
— Некуда мне уходить. Это мой дом.
— Тогда уйдут они.
Катя вернулась в коридор. Кирилл стоял, прислонившись к стене, и тупо моргал.
— Слушай, Катька, ты вообще кто такая тут распоряжаться? Это наша квартира.
— Чья?
— Наша. Мы тут живём.
— Вы тут живёте на дедушкиных метрах. Бесплатно. Как тараканы.
— Ты полегче, а?
— Где его ботинки?
— Чего?
— Ботинки. Деда. Три пары. Куда вы их дели?
— Да откуда я знаю! Может, выбросил.
— Ты выбросил обувь восьмидесятидвухлетнего человека, чтобы он не мог выйти из дома?
— Катька, ты психованная. Вали обратно в свой город.
Катя подошла к нему вплотную. Она была на голову ниже Кирилла, но в её глазах горело то, что заставило двоюродного брата отступить на полшага.
— Последний раз спрашиваю. Где ботинки?
— Отвали.
Катя размахнулась и влепила ему пощёчину. Звук был такой, будто лопнул воздушный шар. Кирилл отпрыгнул, схватился за щёку и уставился на неё с открытым ртом.
— Ты... ты ударила меня?!
— И ещё ударю. А теперь слушай внимательно. У тебя пятнадцать минут. Собираешь свои вещи и выходишь из этой квартиры. Ты и твоя жена.
— Ты рехнулась? Я позвоню матери!
— Звони хоть папе римскому. Пятнадцать минут.
Из дальней комнаты выскочила Лена — растрёпанная, в ночной рубашке, с телефоном в руке.
— Что тут происходит? Кирилл, кто это?
— Это моя двоюродная сестра. Она меня ударила.
— Что?! Ты как посмела!
Катя повернулась к Лене. Посмотрела на неё — спокойно, как на пустое место.
— Тринадцать минут. Собирайтесь.
— Да кто тебе дал право?! Это квартира Бориса Семёновича, и он нас сюда пустил!
— А теперь я вас выпускаю. Вон.
Лена набрала номер.
— Мама! Мама, тут какая-то ненормальная приехала, Кирилла ударила, выгоняет нас!
Голос Зинаиды Петровны загрохотал из динамика:
— Как выгоняет?! Кто?! Вызывайте полицию!
Катя забрала телефон из рук Лены — просто взяла, как забирают игрушку у ребёнка.
— Зинаида Петровна, здравствуйте. Это Катя, внучка Бориса Семёновича. Ваша дочь и зять запирали моего деда в квартире, прятали его обувь и, похоже, травили его непонятными таблетками. Если вы хотите вызывать кого-то — вызывайте. Я буду рада рассказать всем, что тут происходило.
Тишина в трубке длилась секунд пять.
— Девочка, ты не понимаешь, о чём говоришь. У Бориса Семёновича возрастные проблемы, он всё выдумывает.
— У него руки дрожат от таблеток, которые ему носят. Я забрала упаковку — покажу любому врачу. Ещё вопросы?
Зинаида Петровна повесила трубку. Катя отдала телефон Лене.
— Десять минут.
Кирилл стоял в коридоре и держался за щёку. Красный след расплывался от уха до подбородка. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Катя перебила:
— Кирилл, я тебя знаю с детства. Ты был нормальным парнем. Что с тобой стало — я не знаю и знать не хочу. Но ты запер деда в его же квартире. Ты отобрал у него обувь. Ты отобрал у него телефон. Ты — позор нашей семьи.
— Катя, ты не понимаешь...
— Я всё понимаю. Восемь минут.
Лена кинулась в комнату. Зашуршали вещи, захлопали дверцы шкафа. Кирилл всё стоял — мятый, жалкий, с горящей щекой.
— Мать обещала, что квартира будет нашей, — сказал он вдруг. — Она сказала — потерпите год, и всё решится.
— Твоя мать обещала тебе чужое. А ты поверил. Собирайся.
Через двенадцать минут Катя вынесла на лестничную площадку два чемодана и коробку с кошкой. Лена выскочила следом, на ходу натягивая куртку. Кирилл вышел последним — с рюкзаком, низко опустив голову.
Катя закрыла дверь. Повернула замок. И привалилась к ней спиной — только на секунду, чтобы перевести дыхание.
Из комнаты вышел Борис Семёнович. Он стоял в дверном проёме, маленький, худой, в мятой рубашке — и смотрел на внучку.
— Катенька, — сказал он. — У меня в шкафу висит костюм. Серый, в полоску. И галстук — синий, Нина дарила. Достань мне, пожалуйста.
— Зачем, дед?
— Нам нужно к нотариусу. Утром. Пока они не вернулись с подмогой.
Катя нашла костюм. Нашла галстук. Нашла даже дедовы ботинки — они лежали на антресолях, за старыми одеялами, замотанные в пакет. Кирилл даже не потрудился выбросить — просто спрятал.
Борис Семёнович оделся. Завязал галстук ровным виндзорским узлом — руки дрожали, но он справился. Посмотрел на себя в зеркало в прихожей.
— Нина, — сказал он тихо. — Видишь, я ещё ничего.
📖 Рекомендую к чтению: — Я сказал тебе нет, но ты не услышала и опять требуешь, чтобы пришёл на чужое день рождения, — Игорь уже не знал, как достучаться до матери
Нотариальная контора открывалась в девять. Они пришли к восьми тридцати и ждали у двери — дед на скамейке, Катя рядом, с рюкзаком и папкой документов, которую старик хранил в старом чемодане под кроватью.
— Дед, ты уверен?
— Катенька, я уверен, как никогда в жизни. Если я не сделаю это сегодня, завтра Тамара приведёт кого-нибудь, кто объявит меня сумасшедшим. А послезавтра я окажусь в казённом доме, а в моей квартире будет жить чужая кошка.
— Дед, я не могу принять такой подарок. Это слишком.
— Это не подарок. Это защита. Моя и твоя. Пока квартира моя — они не отстанут. А когда будет твоя — у них не будет рычага.
— А мама? Ольга? Она обидится?
— Я звонил Ольге вчера ночью, пока вы с Кириллом ругались. Она знает. Она согласна.
Катя посмотрела на деда. Он сидел прямой, в своём сером костюме с синим галстуком, и выглядел так, будто ему не восемьдесят два, а шестьдесят.
Нотариус оказался быстрым. Документы были в порядке, Борис Семёнович отвечал на вопросы чётко. Дарственная была оформлена за сорок минут.
Когда они вышли на улицу, старик остановился и поднял лицо к небу.
— Дед, ты как?
— Я — свободный человек, Катенька. Пойдём домой.
Они не успели дойти. У подъезда стояла Тамара — красная, раздутая от злости, с телефоном в руке. За ней маячил участковый — молодой, с папкой.
— Вот она! — Тамара ткнула пальцем в Катю. — Она ворвалась в квартиру, избила моего сына и выбросила его на улицу! Папа, что она тебе наговорила?!
— Тамара, помолчи, — сказал Борис Семёнович.
— Папа!
— Я сказал — помолчи.
Участковый кашлянул.
— Борис Семёнович, я должен разобраться. Ваш внук подал жалобу. Утверждает, что его насильно выселили из квартиры, в которой он проживал с вашего согласия.
— Молодой человек, квартира с сегодняшнего дня принадлежит моей внучке Екатерине. Вот документы. Заверены нотариально. Я подарил ей квартиру по собственной воле, в здравом уме и твёрдой памяти.
Участковый взял документы. Посмотрел. Перевернул страницу. Посмотрел снова.
— Всё в порядке, — сказал он. — Собственник имеет право распоряжаться имуществом.
Тамара побелела.
— Что?! Как — подарил?! Кому?! Этой?!
— Этой. Моей внучке. Дочери моей старшей дочери.
— Ты... ты не мог! Ты старый! У тебя маразм! Это недействительно!
— Тамара, если ты считаешь, что у меня маразм, можешь обратиться куда хочешь. Нотариус подтвердит мою дееспособность. Я отвечал на все вопросы.
— Папа, как ты мог?! Я — твоя дочь! Кирюша — твой внук! А ты отдал всё этой... приезжей!
— Кирюша, мой внук, запирал меня в квартире и прятал мою обувь, чтобы я не мог выйти на улицу. Его жена обсуждала по телефону, когда я наконец умру. А ты, моя дочь, таскала мне таблетки, от которых у меня тряслись руки. Так что — да. Я отдал всё «приезжей». И не жалею ни секунды.
Тамара повернулась к участковому.
— Сделайте что-нибудь!
— Документы в порядке. Я ничем помочь не могу.
— Это грабёж! Это мошенничество!
— Мошенничество — это когда восьмидесятидвухлетнему человеку меняют замки и прячут обувь, — сказала Катя. — Мошенничество — это когда подсовывают неизвестные таблетки. Хочешь обсудить это подробнее, тётя Тамара?
Тамара замолчала. На лестничной площадке появились Кирилл с Леной, за ними — Зинаида Петровна, Марина и Роман. Целая делегация. У Романа на лице была ухмылка — привычная, кривоватая, как у человека, который пришёл на чужое горе, как на представление.
— О, вся труппа в сборе, — сказала Катя. — Роман, это ведь вы шутили про то, что деду форточку открыть — и вопрос решится?
Роман перестал ухмыляться. Посмотрел на жену. Марина отвела глаза.
— Я так не говорил.
— Говорил. Лена по громкой связи разговаривала. Дед слышал каждое слово.
Зинаида Петровна шагнула вперёд.
— Послушайте, девушка. Вы тут устроили самосуд, выкинули людей из дома, обманули больного старика...
— Зинаида Петровна, — Борис Семёнович поднял руку. — Я знаю вас двадцать минут. Вы мне никто. Ваша дочь жила в моей квартире бесплатно и считала дни до моей смерти. Если вам нечем заняться — займитесь воспитанием собственных детей. А из моего дома — уходите.
Зинаида Петровна захлопнула рот с таким звуком, будто щёлкнула мышеловка. Марина потянула мужа за рукав. Роман пятился к лестнице.
— Пойдём, пойдём, — бормотала Марина. — Нечего нам тут.
Кирилл стоял с чемоданом и смотрел на деда. В его глазах было что-то — не раскаяние, нет, скорее тупое изумление человека, у которого вдруг забрали то, что он считал своим.
— Дед, — сказал он. — Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда, Кирилл. Ты имел все шансы быть нормальным внуком. Ты их использовал на то, чтобы стать тюремщиком. Живи с этим.
Кирилл подхватил чемодан и пошёл вниз по лестнице. Лена протопала за ним, волоча коробку с кошкой. Тамара осталась.
— Папа, ты об этом пожалеешь.
— Нет, Тамара. Единственное, о чём я жалею — что ты выросла такой. А квартиру я отдал правильно.
Тамара ушла. Участковый пожал Борису Семёновичу руку, кивнул Кате и тоже ушёл. Подъезд опустел.
Дед и внучка поднялись в квартиру. Катя открыла все окна — воздух был нужен, свежий, настоящий. Потом она обошла комнаты — мусор, грязная посуда, пыль в каждом углу.
— Дед, я наведу порядок. Ты сиди.
— Я не буду сидеть. Я буду помогать. Это мой дом.
Они убирали вместе — молча, сосредоточенно, как два человека, которые строят что-то заново. К вечеру квартира снова выглядела как квартира, а не как общежитие.
Катя вышла в магазин и вернулась с двумя коробками пиццы и бутылкой лимонада.
— Дед, сегодня пиццу ешь?
— Катенька, я в свои восемьдесят два пиццу пробовал три раза. И все три раза мне понравилось.
Они сели за стол в большой комнате. Борис Семёнович достал из серванта фотографию Нины — ту самую, свадебную — и поставил рядом с тарелкой.
— Пусть с нами посидит.
— Дед, расскажи мне про бабушку.
— Что рассказать?
— Всё. С самого начала.
Борис Семёнович откусил пиццу, запил лимонадом, промокнул губы салфеткой — аккуратно, по-старомодному — и начал.
— Мне было двадцать три. Я шёл по набережной, и ветер сдул с неё шляпу. Белую такую, с ленточкой. Шляпа полетела прямо мне в лицо. Я поймал её, а потом увидел Нину. Она стояла и смеялась. И я подумал — вот с этим человеком я хочу ловить шляпы до конца жизни. Так и вышло.
Катя улыбнулась. Борис Семёнович тоже улыбнулся — неловко, одним уголком рта, как человек, который разучился это делать и вспоминает заново.
— Дед, а ты не боишься? Что тёть Тамара попробует оспорить?
— Пусть пробует. Документы в порядке. Я в своём уме. А ты — рядом.
Катя достала телефон и набрала номер.
— Мама? Это я. Дед в порядке. Квартира оформлена. Прилетай, когда сможешь.
Голос Ольги в трубке дрогнул.
— Катюш, спасибо тебе. Я завтра буду. Ты побудь с ним, ладно?
— Конечно. Мы тут пиццу едим.
— Пиццу? Папа ест пиццу?
— Ага. И рассказывает мне, как познакомился с бабушкой.
— Господи. Передай ему — я его люблю.
— Мама, он слышит. Ты на громкой.
— Папа? — голос Ольги зазвенел. — Папа, я тебя люблю. Держись, я скоро.
Борис Семёнович посмотрел на телефон, потом на Катю, потом на фотографию Нины.
— Нина, — сказал он. — Слышишь? Всё хорошо. Наши — рядом.
Катя встала, подошла к деду и обняла его — осторожно, бережно, как обнимают что-то хрупкое и бесконечно ценное.
— Дед, — сказала она. — Ты больше никому не будешь писать «спаси меня». Обещаю.
Борис Семёнович кивнул. Положил руку на её ладонь. Рука дрожала — но уже меньше. Гораздо меньше.
А через неделю тремор прекратился совсем. Катя отнесла Тамарины таблетки к знакомому специалисту. Оказалось — сильнодействующее седативное, которое в таких дозах угнетает нервную систему и вызывает мышечную слабость. Назначать его мог только врач. Врач, к которому Тамара якобы обращалась, — не существовал. Номер на рецепте принадлежал ветеринарной клинике.
Борис Семёнович, узнав об этом, долго молчал. Потом сказал:
— Катенька, позвони сестре Тамары. Пусть Ольга решает, что с этим делать. Я — своё решение уже принял.
Вечером того же дня Ольга позвонила Тамаре. Разговор длился одиннадцать минут. Никто не знает, что именно было сказано. Но после этого звонка Тамара больше не появлялась.
Ни разу.
А Борис Семёнович каждый вечер садился в своё кресло, ставил на стол фотографию Нины и ужинал с Катей. Иногда к ним присоединялась Ольга — она теперь прилетала каждый месяц. Иногда они заказывали пиццу. Иногда дед готовил сам — борщ, настоящий, не пересоленный.
И каждый раз, садясь за стол, он говорил:
— Нина, видишь? Я дома. Я — дома.
КОНЕЦ
Автор: Вика Трель ©
Наша подборка самых увлекательных рассказов.
📖 Рекомендую к чтению: — Наглость твоей мамы зашкаливает! Я не буду спать на полу! — заявил супруг жене, они ещё не знали, как он поступит.
📖 Рекомендую к чтению: — Вы съедите завтра, и это не обсуждается, ищите себе квартиру, — потребовала свекровь, но она ещё не знала, что её ждёт.