В Нюэнене у Ван Гога появились первые ученики — местные художники-любители, которые приходили к нему учиться. Они платили ему красками, чтобы он мог работать, не экономя на материалах. Это были небогатые люди, но их поддержка позволяла Винсенту не отвлекаться на заработок и целиком отдаваться живописи.
Ученики находили его необычным учителем. Он тщательно продумывал композицию, а затем, без предварительного рисунка, быстро и уверенно писал от одного края холста к другому, используя не только кисть, но и пальцы, а иногда даже ногти — чтобы процарапывать тонкие линии ветвей на ещё сырой краске. Эта манера работы позже, под влиянием импрессионистов, перерастёт в знаменитую технику «импосто» — густого, рельефного мазка, который станет его визитной карточкой.
Однажды один из учеников спросил Винсента, почему он почти никогда не подписывает работы полностью.
Ван Гог объяснил, что терпеть не может, когда его фамилию коверкают: во Франции или Англии её произносят так неверно, что ему становится обидно. А имя «Винсент», по его мнению, почти весь мир читает правильно — оно нежное, звучное и принадлежит только ему.
Прагматичный расчёт или глубокий символизм?
На первый взгляд, объяснение Ван Гога кажется чисто прагматическим. В письме брату Тео из Арля в марте 1888 года он прямо пишет:
«В будущем моё имя должно быть указано в каталоге так, как я подписываю свои холсты...
Винсент, а не Ван Гог, и вот прекрасная причина: люди здесь не смогут произнести эту фамилию».
И действительно, произношение «Van Gogh» вызывало и продолжает вызывать трудности. В Америке говорят «ван-ГОУ», в Англии — «ван-ГОФФ», во Франции — «ван-ГОГ», тогда как исконное голландское произношение — с гортанным, почти рычащим звуком «ван-ХОХ». Сам художник, прожив много лет за пределами Нидерландов, хорошо понимал эту проблему.
Но было ли это единственной причиной? Искусствоведы склоняются к мысли, что здесь скрывалось нечто большее.
Во-первых, это был акт самоидентификации.
Фамилия «Ван Гог» принадлежала не только ему. Его дядья, тоже Ван Гоги, были преуспевающими торговцами картинами — теми самыми «арт-дилерами», которые продавали работы других художников, но не замечали таланта своего племянника. Подписываясь «Винсент», он отделял себя от этого клана, от этого бизнеса, от этого «успешного», но чуждого ему мира. Он не хотел быть очередным «ван Гогом» — он хотел быть единственным и неповторимым Винсентом.
Во-вторых, это был жест близости.
В англоязычном мире его часто называли просто «Винсент» — это имя было более дружеским, человечным. Свои картины он адресовал не безликой толпе, а каждому зрителю лично. Как будто художник посылал послание кому-то, кто был бы достаточно добр, чтобы принять его как друга.
И, наконец, в-третьих, это была надежда на признание.
Он мечтал о славе, но о славе особой — не фамильной, не коммерческой, а личной. «Винсент» — это не фамилия торговцев, это имя гения.
Это его художественное alter ego, его бренд, его заявка на бессмертие.
Ирония судьбы
В этой истории есть горькая ирония, которая так характерна для трагической судьбы Ван Гога.
Сегодня весь мир знает его как Ван Гога. Его именем назван музей в Амстердаме, его фамилия стала нарицательной. А то самое, нежное и звучное имя «Винсент», которым он так дорожил и на которое делал ставку, осталось в тени.
Оно не исчезло — мы помним его. Но главным товарным знаком, главным символом стал именно тот, неправильно произносимый «Van Gogh».
Что бы художник сказал об этом? Наверное, грустно усмехнулся бы.
И продолжил бы писать свой удивительный, яркий, неповторимый МИР ВИНСЕНТА.
До новых встреч!
p.s. если статья понравилась — не забудьте поставить « + » и подписаться на канал!
Прочитать полный цикл статей в рубрике «Винсент. Человек, который стал солнцем» по ссылке: