Чтобы хоть немного упорядочить свои мысли, я достала блокнот и начала записывать туда всё по пунктам.
1. Пятеро москвичей приезжают в Усть-Порт поохотиться на гусей, а точнее — подурковать. Один из них, Хамаров, — зять сенатора, который раньше в Норильске был комсомольским лидером (уточнить, в каких именно годах).
2. Четверо убиты, Хамаров пропал. Всё намекает на ритуальное убийство. Но шито белыми нитками. Не верю.
3. Хамаров не убивал. Это точно. И не пил (предположительно). С большой долей вероятности тесть намекнул, что расследование надо свернуть. Испугался. Вопрос — чего? Что зять преступник? Так доказать было несложно, что Хамаров не убийца. Или зять его давно не устраивал, а тут такой удобный случай (найти информацию о семье Хамарова).
4. Охотник Хадко. Никакой информации. Потомственный охотник, а в поселок приехал два года назад. И сразу такой известный стал. Косторез, работы в музее. В его доме документов не нашли, фотографий нет (выяснить у Астафьева, откуда он такой красивый взялся). Что он мог заблудиться — не верю. В деле нет образцов его ДНК (спросить Федечкина).
5. Вера Сотникова. Влад Толстых. Два идиота. Не терпелось им, мать твою. Не понимаю. Подождали бы день и снимали бы свой фильм, обснимались бы. Куда пропали? Вместе с Хамаровым? Вместе с Хадко? Все вместе или все в разные стороны? Следы вели в разные стороны (со слов Астафьева).
6. Учительница Зина Старостина. Пропала тридцать лет назад из поселка. Откуда приехала, где училась, с кем общалась. Остались ли еще в Усть-Порте учителя и ученики из интерната (выяснить у Марии Ильиничны и сделать запрос в Норильск). Не могу объяснить, но что-то цепляет.
7. Журналистка и Алексей Лобов. Пропали на Медвежьей Лапе. С парнем более-менее ясно. Узнать про журналистку. Кто, откуда, зачем. Как могли пропасть, если парень из местных?
И поговорить с Сашкой. У Веры были отношения с Владом? Чем мне это поможет? Не знаю. Но если Владу нравилась Вера, он мог захотеть покрасоваться: вот, мол, я какой — увезу тебя я в тундру. И охотник он, и на снегоходе ездить умеет. Мужики же они как дети, хвастаться любят - медом не корми. Хотя Аркадьев особо не распространяется о своих подвигах в Афгане. А рассказать, думаю, ему есть что. И опять мои мысли потекли не в том направлении. Я думала о Сашке. О том, что, оказывается, моя школьная любовь никуда не делась, она просто тихо спала в уголке души, укрытая одеялом повседневной суеты, а теперь просыпается. И я не знаю, что с этим делать. То ли дать ей окончательно проснуться, то ли треснуть как следует по башке и погрузить в кому. Я взяла с с тумбочки альманах и погрузилась в мир северных легенд и мифов, с ними и уснула.
Утром за чаем я принялась расспрашивать Марию Ильиничну про пропавшую учительницу и ее учеников.
- Что тебе сказать, приехала она к нам из Норильска, до этого училась в Красноярске.
- Так ее по распределению к вам направили?
- Не совсем, — покачала головой Мария Ильинична. — Мы тогда запрос делали по учителям прямо в горком партии. В интернат, да еще и в поселок никто ехать не хотел. Вот к нам по комсомольской путевке и прислали Зиночку, Гришу-физрука и Марину, она математику преподавала. Марина до сих пор в нашей школе работает. А Гриша через пару лет уехал.
- А кто еще из интернатовских в поселке остался? - спросила я. - Из тех, кто знал Старостину.
Старушка пожевала сухие губы, ушла в комнату и вернулась с толстым альбомом с фотографиями. Долго листала его, наконец вынула пару фотографий. На одной из них был выпускной класс — девочки в красивых платьях, мальчики в рубашках и брюках. А в центре — учитель. Я присмотрелась. Очень красивая девушка в белом платье с длинными распущенными волосами улыбалась. Но улыбка была какая-то натянутая, грустная.
- Вот ее класс. Почти все разъехались по стойбищам. Но вот Николай, — она показала на щуплого паренька, — в поселке остался. На тракторе работает. Да еще Наташа, она в детском садике воспитателем трудится.
- Мария Ильинична, вы про всех всё знаете и всё помните, — улыбнулась я.
- А то как же, ко мне часто бывшие воспитанники заходят. Не забывают. А на память не жалуюсь, я тебе уже говорила — давние времена помню, как сейчас было.
Я выглянула в окно, пурга улеглась. Нарядившись в полушубок, валенки и ушанку, я выбралась на улицу. Там стояла оглушительная тишина, такая, что бывает только после пурги. Октябрьское северное утро вставало медленно, словно пробуждаясь от тяжёлого сна. Воздух был кристально чист и мгновенно превращал дыхание в клубы серебристого пара. Всё вокруг утонуло в снегу. Он лежал плотными, почти неправдоподобно ровными сугробами — не рыхлый, а спрессованный ветром, с гладкой, чуть глянцевой поверхностью, отливающей серебром в робких лучах солнца.
В доме Астафьевых уже не спали. Степан Егорович торопился в администрацию.
- Завтра вертолет должен быть, надо заказы собрать. Сегодня народ валом пойдет, — проговорил он, надевая унты.
- Вы нам сегодня снегоход дадите? Поедем на зимовье, — успела спросить я.
- Дам, и Василия попрошу, чтобы с вами поехал. Нам больше пропаж не надо. Вот сейчас пройдем мимо его дома, и попрошу. Снегоход мой возле администрации в гаражике стоит. Прицепим к нему сани, и езжайте с ветерком.
Мои помощники выглядели по-разному. Федечкин тяжело вздыхал, всем видом демонстрируя, какая же это глупость — ехать на Медвежью Лапу, а Саша, наоборот, кажется, готов был туда хоть пешком идти.
Охотник Сыдыков не выразил никакого недовольства просьбой главы поселка.
-Надо, так отвезу. Чего не отвезти-то? Степан, а ты мне патронов не забудь заказать. И конфет.
Он пошел с нами и я заметила карабин у него на плече.
– Это еще зачем? – поинтересовалась я
– В тундру без оружия не ходят, – ответил охотник, поправляя ремень на плече. Он хрипло кашлянул и, не глядя на нас, надвинул глубже шапку.
Федечкин, продолжая тяжело вздыхать, уселся на снегоход вместе с охотником. Я села в сани позади Сашки. Он сказал, что так ветра мне меньше достанется. И точно, за его широкой спиной мне было вполне себе комфортно. По пути мелькали темные пятна деревьев, иногда – змейки замерзших ручьев. Я всматривалась в белую пустоту, и вдруг меня охватило странное чувство: зачем я здесь? Зачем меня занесло в этот богом забытый Усть-Порт? Ледяное безмолвие, тундра, снегоход – все это казалось чем-то нереальным, почти невозможным. Я закрыла глаза и представила, как мы с Сашкой пойдем в кофейню, когда вернемся в Норильск.
-Приехали! Медвежья Лапа! - крикнул Федечкин.
Изба встретила нас черной, осевшей крышей и заплесневелыми венцами. Она скособочилась, пережила всё и всех, но стояла и не сдавалась. Дверь покосилась, кое-где доски разошлись, и щели забило снегом.
– Не заперто, – сказал Садыков и толкнул дверь.
Та не поддалась. Он снял с плеча карабин, прислонил его к стене и пнул дверь ногой. Звонко хряснув, та нехотя отворилась.
Внутри пахло холодом, старым деревом и гнилью. Я вжалась в полушубок – в избушке было еще холоднее, чем снаружи. Свет попадал внутрь сквозь маленькое, застекленное оконце. Дощатый стол, исцарапанный ножами и временем, сколоченные нары, старая железная печка – все говорило о том, что тут жили и выживали многие.
Я сняла перчатку и провела рукой по краю стола: иней, тонкий, как паутина, прилип к подушечкам пальцев.
– Холодно, – поежилась я.
– Потому и печка стоит, – Садыков бросил на пол охапку дров.
Поставив карабин в угол, он долго возился у печи. Достал окоченевшими пальцами из кармана спички, сложил пирамидкой лучину и сунул под нее подожженную березовую кору. Щепки затрещали, и огонь стал нехотя лизать сырую древесину. По избушке поползло скупое тепло.
Охотник дунул в топку, и пламя ожило – рыжее, жадное. Тень от его фигуры заплясала по стенам, и мне вдруг показалось, что это был не Садыков, а древний дух, который смог договориться с огнем. Вот же начиталась северных мифов! Скоро в домовых с лешими верить начну.
– Сейчас отогреемся, – бросил он, встряхнув заснеженную шапку