Продолжение. С самого начала 1-ю главу смотрите ТУТ.
ГЛАВА 36. ВЕСЁЛЫЙ ПРИКОЛ В КАЮТ-КОМПАНИИ. МЫ ИДЁМ НАЗАД! ТАРАКАНЫ НА КАМБУЗЕ И НАШ НЕМНОГО СТРАННЫЙ ДОКТОР.
... УТРОМ НА завтрак в кают-компанию вошёл командир. А тут уже все офицеры сидят, специально остались, чай гоняют по второму кругу. На переборке висит маленький боевой листок-молния с двумя фотографиями. На этих фото - старпом, которого мичман Бухов, человек с глазом снайпера и душой инквизитора, "поймал" тёмной ночью с поличным. Прямо здесь, в святая святых офицерского быта. Старпом, этот грозный тиран, перед которым дрожали матросы, мирно лакомился прямо из банки сгущённым молоком - стратегическим запасом, который по его личному, непререкаемому приказу притащил из своего царства исполнительный кок Алиев. И вот он - "пойманный зверь": растерянный, нелепый, с масляным блеском на губах и видом нашкодившего кота. (Фото - на заставке главы 29, и оно того стоит, чтобы занять там место).
Командир сразу увидел фото. Секунду он стоял недвижимо и присматривался - затем, сотрясая кают-компанию могучим, раскатистым хохотом, выдал:
- Ну молодец наш старпом! Во, даёт, сучара! - в этом его любимом ругательстве звучало больше восхищения, чем в любом другом слове. - Ну пусть висит, глаз радует нам всем.
Офицеры облегчённо заулыбались. Но острая атмосфера предвкушения продолжала висеть в кают-компании. Потому что последним, как всегда, сонный, как всегда, с помятым лицом, вошёл тот, кого молча ждали все. Этакий любитель поспать. Старпом спросонья не заметил фотографий и, как всегда, с деловым видом принялся руководить вестовым матросом Караваевым - проще говоря, "драть" его за несвежую разовую рубашку и плохо помытую посуду. Хотя, по большому счёту, и первое, и второе было в норме. Офицеры тихо посмеивались, стараясь не встретиться с Логвиным взглядом. Старпом остановил разнос вестового, настороженно поведя носом:
- Чего все смеются, никак не пойму.
Голос командира прозвучал неожиданно мягко, почти учительски:
- Вот и я никак не пойму, старпом: это чьи портреты на переборке висят? Чем-то на тебя он смахивает, но, кажется, нет, не ты. - Проценко сделал паузу, смакуя момент. - Там какой-то мужик напуганый, дёрганый - а ты у нас такой грозный, строгий...
Логвин замер и смотрел долго, не в силах оторваться от фотографий, будто гипнотизируя сам себя. Я исподтишка следил за его лицом - на лице его целая гамма чувств: шок, ярость, унижение, расчёт. Но лучше не попадаться ему в такую минуту, съест с г...ном, не поморщившись. Но сейчас в кают-компании старпом неожиданно повёл себя по-другому, "включив" другую программу: через силу засмеялся, а затем напустил на себя личину такого добрячка-простачка, этакого незадачливого увальня, и молвил с наигранной, режущей слух простотой:
- Конечно же, это я! Вот черти! Ну, молодцы! Поймали старпома. Товарищ командир, с вашего разрешения я сниму свои портреты, чтобы сохранить их на память. В моём альбоме они займут лучшее место!
- Бери, бери, - командир смеялся великодушно, как барин, подающий нищему пятак.
- "Бери, бери, - подумал я, чувствуя, как холодок авантюризма пробегает по спине. - У нас вон плёнка целая. Мы ещё наделаем тебе таких портретов - на всю жизнь хватит".
... ПОСЛЕ ЗАВТРАКА лодка погрузилась и легла, похоже, на обратный курс. Вроде домой? В отсеках сократили лишнее освещение и вновь объявили "режим тишины". Похоже, всплывать ночью не будем, но и сидеть под водой снова почти неделю тоже не собираемся: наш камбуз продолжает работать и варить привычные щи да кашу - слишком явный признак того, что сидение под водой будет коротким. Помощник командира, человек дотошный, прошёлся по лодке, как проверяющий по камерам, сверяясь со списком запретов. Он убедился, что все переобуты в мягкие тропические тапочки, и никто не напялил снова грохочущие сапоги или ботинки.
Опять было строжайше запрещено пользоваться душем с забортной водой в 6-м отсеке - впрочем, под водой им не пользовались никогда, но лишнее предупреждение не мешало. Также нельзя было продувать баллоны гальюнов, но и это напоминание было излишне: они не успеют заполниться за пару суток, ведь перед погружением их опустошили. Не рекомендовалось и громко разговаривать - те же, уже знакомые, предосторожности. И уже не говоря об открытии - закрытии переборочных дверей, на это всегда обращалось внимание и без режима тишины, даже самими матросами. Итак, выполнение поставленной задачи продолжается. Мы тихо движемся под водой.
... ПОД ВОДОЙ мы пробыли не двое, а трое суток. Шли опять под двигателем экономического хода. Судя по курсу, не было никакого сомнения: мы возвращаемся туда, откуда пришли. Это значит, что скоро закончится убийственная жара в отсеках. Эти трое подводных суток не отметились ничем примечательным - всё было пресно и рутинно. Это свинцовая однородность, в которой любое событие сразу становится мифом, а любое лицо - маской. Опять же, с мичманом Буховым все знаковые события минувших дней не обсуждались: на подводной вахте в ЦП в присутствии вахтенного офицера, помощника командира Чернова, да и обоих рулевых, которые управляли отсюда, мне это делать не хотелось.
Горизонтальщика Быкова весёлый черновско-буховский тандем больше не терроризирует, так как этот рулевой продолжает держать марку и работать вполне сносно - он хорошо помнит преподанные ему "уроки" руления по глубине. У Бухова тоже почему-то не было желания заводить свои умные беседы при столь относительно обширной аудитории. А по всплытию - это совпадало по времени с третьей боевой сменой - тогда начиналась зарядка, и уже мне было не до Бухова, меня свои заботы переполняли.
Старшина команды трюмных уговорил механика, чтобы на БП-35 во вторую смену ставить дублёра - матроса Рыбина из последнего набора - чтобы "набирался ума". Командир БЧ-5 был не против: Рыбин был грамотный и старательный матрос, подающий надежды. Перспектива нести самостоятельную вахту на БП-35 у него была довольно высокая. Так что ему дали "зелёный свет" в освоении смежной специальности - пусть учится. Напомню читателям, кто не знает: БП-35 - это боевой пост погружения - всплытия в центральном посту.
... В ЭТОТ НЕСЧАСТЛИВЫЙ для кое-кого день командир проснулся рано, где-то примерно в 6 часов, когда заканчивалась зарядка батарей. В открытом люке 2-го отсека показались худые мускулистые ноги. Юрий Иванович в шортах и накинутой на плечи рабочей куртке прошёл по центральному посту, на ходу спросив меня, когда окончится зарядка - и проследовал дальше, в 4-й отсек. На камбузе командир давил пальцем тараканов, несметные полчища которых облепили подволок над плитой. Наконец, это занятие ему надоело.
- Где доктор? - пронзительно крикнул командир.
- Во 2-м отсеке, - ответил я.
- Сюда его, сучару, на камбуз! - приказал командир Проценко.
- Разбуди доктора, - передал я во 2-й отсек вахтенному электрику Чистякову.
- Доктор разбужен, - доложил вахтенный.
- Где доктор?! - нетерпеливо крикнул командир, заглядывая в открытый люк из 4-го отсека.
- Сейчас идёт! - доложили командиру.
Появился доктор - заспанный, разленившийся, бородатый - в клетчатой гражданской рубашке и в спортивных штанах. Его одежда в глаза не бросалась - в автономке это было позволительно.
- Что ещё надо? - Баранов сердито уставился на вахту в центральном посту, хотя понимал, что его вызывает не вахтенный механик и не вахтенный матрос, что они лишь выполняют распоряжение свыше.
- Вас вызывает командир, - сказал вахтенный матрос Рыбин.
- Где он? - недовольно спросил доктор, сидя на корточках у открытого люка.
- Где этот сучара доктор?! - закричал командир с другой стороны, из люка 4-го отсека.
Таким образом, и доктор, и командир, друг друга обнаружили, и объяснять каждому по-отдельности, где находятся тот и другой, необходимость отпала.
- Я здесь, товарищ командир, - Баранов мгновенно преобразился из недовольного в испуганного и помчался в 4-й отсек навстречу сюрпризам.
- Доктор! -начал командир тем особым, раздалбывающим тоном, который хуже любого крика. - Ты уже все свои бока отлежал от лени, сучара! Ты бы хоть раз за всё время по лодке прошёлся, как это положено делать. Ты бы хоть раз камбуз проверил! Крысы там пешком уже ходят! Тараканы, грязь, бардак!
- Там нет тараканов, товарищ командир, - испуганно, но с вкрадчивой ноткой попытался отмазаться доктор. Но не угадал.
- Да что ты говоришь?! - голос командира сорвался на опасный шёпот, что было страшнее мата. - Ну и бессовестный же ты! Пойдём со мной! Я тебя сейчас носом ткну в этих тараканов! Лодырь ты, туды тебя разтуды!
Командир повёл доктора на камбуз, и крики стали громче. Всё понятно - заявление доктора о том, что "там нет тараканов", мягко говоря, не соответствовало действительности. Тучи насекомых над плитой говорили о другом. Баранов вылетел из 4-го с видом побитой собаки - красный, как рак, с дыханием загнанной лошади - промчался во 2-й отсек, не поднимая глаз. Следом в центральном появился командир, ругая "ленивого сучару доктора". Возмущаясь, он остановился и стал мне рассказывать, какой на камбузе бардак, что столько тараканов он ещё нигде и никогда не видел...
Я слушал и молчал, не зная, что сказать: не согласиться нельзя - командир прав, а согласиться и поддакнуть - значит, добить доктора окончательно, лишить его последней соломинки. По сути, усугубить его положение, а ему теперь и без этого придётся забыть покой и сон. Эта внезапная командирская проверка застала доктора врасплох. Ну, теперь Баранов "под колпаком". Закончилась райская и беззаботная жизнь у нашего начальника медслужбы.
Капитан 2 ранга Проценко полез наверх. Как только он скрылся в боевой рубке, Рыбин сказал:
- Теперь командир даст прикурить нашему доктору!
Рыбин смотрел на вздрюченного доктора и злорадствовал, и для этого было у него основание: прикомандированного врача старшего лейтенанта медслужбы Баранова на лодке не любили. Баранов не блистал как специалист - создавалось мнение, что он обычный эскулап, способный выписать только анальгин и йод. Службой в плавсоставе он тяготился, как каторжник тяготится своей цепью. Матросов ненавидел и за глаза, криво усмехаясь, называл "павианами", а казарму на береговой базе величал не иначе, как "павианарий". Изнывающий от службы на лодках, от отсутствия вакансий на берегу в лазарете, доктор жил мечтой о том, что рано или поздно - но место на берегу он получит.
Как ни странно, но должность на берегу ему действительно обещали. И даже должность флагманского врача - а это уже, как-никак, начальник! Только эта должность была... на острове Симушир. Безлюдный остров посреди океанской пустоты, и только военные ютились в нескольких домиках на берегу бухты Броутона. Так называемый местный гарнизон. У любого нормального человека на голове зашевелились бы волосы от такой перспективы. Но только не у доктора Баранова. Он не просто спокойно ожидал это назначение - он ожидал это событие с вожделением! С таким же сладким, извращённым вожделением, с каким алкоголик ждёт первой рюмки, а маньяк - своей жертвы.
Не в меру экзальтированный, когда речь заходила о бухте Броутона, Баранов временами вдруг впадал в такую чёрную, вязкую депрессию, что я начинал внутренне недоумевать, когда видел такие нестандартные заскоки у человека, задачей которого было сохранение здоровья всего экипажа из 80 человек.
- Колется наш доктор, что тут непонятного? - говорил с обычной снисходительной усмешкой всезнающий Бухов, когда у нас с ним заходил разговор про врача. - Своя рука - владыка, сам себе назначил - сам вколол.
Это уже было интересно. При том, что у нас в стране, в нашей великой социалистической Родине, нет зависимых людей - нет и быть не может. Значит, доктор, сам себе вводящий такие вещества - это какой-то редчайший случай, парадокс, медицинский курьёз. Я никак не мог въехать в ситуацию, пытаясь соединить несовместимое: врач, спасающий других, и он же - убивающий себя. А бывалый Бухов только снисходительно посмеивался. Если это действительно так, как говорит Бухов, то почему среди всего докторского арсенала лекарств нет такого лекарства, чтобы излечить самого себя от пагубного пристрастия?
Но в жизни всё оказалось намного проще, чем я думал - и об этом продолжим в следующей главе. "Лекарство" для доктора было найдено.
Следующая глава ЗДЕСЬ.
Начало смотрите ТУТ.
Подписаться можно ЗДЕСЬ.