Начало тут 👇
Глава, которую я пропустила. Нож
Это случилось в ноябре, после первых заморозков. Соня уже ходила, Фёкла шила ей пальто из старого Матвеева тулупа. В доме пахло щами и яблоками — Евдокия Петровна принесла целое ведро, «деточке на витамины».
Матвей вернулся из города злой. Не задалась торговля — лес подешевел, покупатель надул с деньгами. Софья Дмитриевна встретила его на пороге, поцеловала в щёку — он отстранился.
— Что с тобой? — спросила она.
— Ничего. Устал.
Он прошёл в залу, сел за стол, уронил голову на руки. Фёкла подала ему тарелку — отодвинул. Соня подползла, потянула за штанину — не заметил.
— Матвей, — сказала Софья, садясь напротив. — Ты меня пугаешь.
— Тебя? — Он поднял голову, и она увидела его глаза — чёрные, пустые, не свои. — Тебя пугать бесполезно. Ты ничего не боишься.
— Боюсь. Тебя боюсь, когда ты такой.
Он усмехнулся — криво, страшно.
— Меня бояться надо. Я, Соня, опасный человек. Ты знала, за кого замуж шла?
— Я знала, что люблю.
— Любишь? — Он встал, обошёл стол, навис над ней. — Любишь? А Свечина тоже любила?
— Матвей, прекрати. Свечин женился. Давно.
— А ты его всё равно любишь. Я знаю. Я всегда знал.
Она встала, выпрямилась — хотя была на голову ниже.
— Ты пьян?
— Трезв как стекло.
— Тогда что с тобой?
Он сжал кулаки. Фёкла выскочила из кухни, схватила Соню, прижала к себе. Матвей не смотрел на них. Смотрел только на Софью.
— Ты моя, — сказал он. — Только моя. Если не моя — то ничья.
— Я твоя. Жена. Крёстная мать твоей крёстной дочери. Что ещё тебе надо?
— Ребёнка, — сказал он. — Своего. Твоего. Нашего.
Она покачала головой.
— Не могу. Ты знаешь.
— Не хочешь, — сказал он. — Не хочешь от меня. От Свечина захотела бы.
— Матвей!
Он выхватил нож — тот самый, за поясом, которым резал хлеб и чистил рыбу. Софья не успела отшатнуться. Удар пришёлся в левое подреберье — короткий, точный, как у мясника.
Она упала на колени. Сначала не поняла — что? Потом увидела кровь. Тёмную, густую, на зелёном сукне круглого стола.
Фёкла закричала — беззвучно, страшно, открыв рот. Соня заплакала.
Матвей стоял над Софьей, смотрел на нож, на кровь, на свои руки.
— Соня, — сказал он. — Соня, я не…
Она хотела ответить, но не смогла. Только прошептала губами: «Фёклу… береги…»
И потеряла сознание.
Глава сорок восьмая. Чудо
Фёкла действовала как во сне. Затолкала Соню в колыбель, накинула на Матвея тулуп — не глядя, не думая. Выбежала на улицу, завыла — страшно, по-волчьи, так, что в селе зажглись огни.
Первым прибежал Свечин. Он не уехал в губернию — отложил из-за эпидемии в соседней деревне. Жил у Вяземского, в двух верстах. Услышал вой — и понял.
Когда он вошёл, Софья Дмитриевна лежала на полу в луже крови. Матвей сидел у стены, обхватив голову руками. Нож валялся под столом.
— Вон, — сказал Свечин. — Вон отсюда.
Матвей не двинулся. Фёкла вытолкала его вон — сама, своими руками.
Свечин разрезал платье, осмотрел рану. Кровь шла сильно, но печень, кажется, была задета неглубоко — нож скользнул по ребру.
— Жива будет, — сказал он. — Если не загноится.
Он оперировал на круглом столе — сдвинул посуду, постелил чистые тряпки. Фёкла подавала инструменты, воду, свет. Соня орала в колыбели, но никто не мог её унять.
К утру всё кончилось. Свечин зашил рану, наложил повязку. Софья дышала — слабо, но ровно.
— Теперь ждать, — сказал он. — Три дня.
Глава сорок девятая. Три дня
Матвея посадили в чулан. Фёкла заперла дверь на висячий замок и села на пороге с ножом в руке. Не ела, не пила, не спала — только смотрела, чтобы никто не вошёл.
На второй день пришёл урядник. Фёкла не открыла. Показала в щель бумажку: «Сами разберёмся».
Урядник постоял, почесал затылок и ушёл. Село гудело. Евдокия Петровна крестилась и причитала. Вяземский прислал доктору бутылку коньяку.
На третий день Софья Дмитриевна открыла глаза.
— Фёкла, — прошептала она. — Пить.
Фёкла замычала от радости, бросилась к ней, обняла, заплакала.
— Где Матвей?
Фёкла показала на чулан.
— Выпусти.
Фёкла замотала головой.
— Выпусти, — повторила Софья. — Я жива. Он не убийца. Он больной.
Свечин, который сидел у постели, покачал головой.
— Софья Дмитриевна, он вас чуть не убил.
— Но не убил. — Она посмотрела на него — мутными, слабыми глазами, но твёрдо. — Выпустите, прошу.
Свечин вздохнул, вышел, отпер чулан.
Матвей сидел на полу, обняв колени. За три дня он постарел на десять лет — седина проступила на висках, лицо стало серым, глаза — пустыми.
— Соня, — сказал он, когда его подвели к кровати. — Соня, прости.
Она протянула руку. Он упал на колени, прижался лицом к её ладони.
— Не плачь, — сказала она. — Жива я. Жива.
— Я не знаю, что на меня нашло.
— Знаю. Ревность. Страх. Глупость.
Он поднял глаза.
— Ты меня прогонишь?
Она помолчала. Посмотрела на Фёклу, которая держала на руках Соню. На Свечина, который стоял у окна, отвернувшись. На болотные шторы, на жёлтые балабоны.
— Не прогоню, — сказала она. — Но если ещё раз — убью сама. Своими руками. Понял?
Он кивнул.
— Понял.
— Тогда иди. Мойся. Спать ложись. Завтра поговорим.
Он вышел, шатаясь. Фёкла посмотрела на Софью с таким выражением, что та отвела глаза.
— Знаю, — сказала она. — Дура. Но люблю.
Фёкла покачала головой, вздохнула и ушла кормить Соню.
Свечин подошёл к кровати, сел на край.
— Вы знаете, что он может повторить?
— Знаю.
— И всё равно оставляете?
— А что мне делать? Посадить? Он сгниёт в тюрьме. А я останусь одна.
— У вас есть Фёкла, Соня, я.
Она посмотрела на него — благодарно, но твёрдо.
— Николай Иванович, вы хороший. Добрый. Но я выбрала его. Глупого, страшного, бешеного. Выбрала. И теперь буду нести этот крест.
Свечин хотел сказать что-то ещё, но не стал. Поцеловал её руку и вышел.
На крыльце столкнулся с Матвеем — тот стоял, прислонившись к косяку, и курил.
— Вылечи её, — сказал Матвей. — А меня — не надо. Мне уже не помочь.
— Вам, Матвей Сергеич, не ко мне, — ответил Свечин. — К Богу.
— А Бог есть?
— Не знаю. Но надеюсь.
Они разошлись. Матвей докурил, затушил о каблук, вошёл в дом. Прошёл в спальню, лёг на пол у кровати — не рядом, не на постели, а на полу, как пёс.
— Соня, — сказал он в темноту. — Я никогда больше.
— Молчи, — ответила она. — Словами не поможешь. Делом докажешь.
Он замолчал. Через минуту засопел — заснул, впервые за три дня.
А она лежала, смотрела в потолок, держалась рукой за повязку. Кровь перестала идти. Боль утихала. Только в груди, не там, где рана, а глубже, ныло что-то другое.
«Что же ты делаешь со мной, Матвей? — думала она. — И что я делаю с собой?»
Ответа не было. Только тикали ходики да дышала во сне маленькая Соня в колыбели.
Глава пятидесятая. Прощение
Она встала через две недели. Ходила по дому, держась за стены, бледная, худая, но живая. Матвей ходил за ней тенью — подавал руку, подкладывал подушку, смотрел в глаза с такой мукой, что Фёкла отворачивалась.
— Хватит, — сказала ему Софья однажды. — Хватит себя казнить. Я жива. Мы живы. Живи дальше.
— Не умею, — ответил он. — Я только убивать умею и жалеть.
— А любить?
Он посмотрел на неё долго, тяжело.
— Любить — это больно. Для меня. Для тебя.
— Любовь всегда больно, Матвей. Но без неё — смерть.
Она подошла, взяла его руку, положила себе на живот — туда, где заживал шрам.
— Чувствуешь? Живое. Заживает. Значит, будем жить.
Он упал на колени, обнял её за талию, уткнулся лицом в живот. Плечи его вздрагивали — он плакал. В первый раз за всё время.
Фёкла стояла в дверях, держала Соню на руках, и смотрела. Потом перекрестилась — по-старому, широко — и ушла на кухню.
Соня протянула ручонки к Софье. Софья взяла её, прижала к себе, поцеловала в макушку.
— Всё хорошо, — сказала она. — Всё будет хорошо.
Она не знала, будет ли. Но надеялась.
Потому что надежда — это всё, что у неё осталось. Кроме любви. А любовь, даже такая — рваная, кровавая, страшная — была сильнее страха.
По крайней мере, сегодня.
Глава пятьдесят первая. Шрам
Шрам у Софьи Дмитриевны заживал медленно. Свечин приезжал раз в неделю, осматривал, кивал, выписывал примочки. Рана была глубокая, но чистая — Матвей не пробил печень, только задел край. Чудо, говорил доктор. Или рука дрогнула.
Матвей после того дня не прикасался к ножу. Даже хлеб резала Фёкла — он отворачивался, выходил на крыльцо, курил, смотрел на горы. По ночам не спал. Софья чувствовала — он лежит рядом, смотрит в потолок, дышит часто, как загнанный зверь. Иногда брала его за руку — он вздрагивал.
— Успокойся, — говорила она. — Со мной всё хорошо.
— Я не успокоюсь никогда, — отвечал он.
Она не спорила. Знала — прав. Но правда была и в другом: она не прогнала его. И не прогонит. Даже если повторится. Даже если убьёт.
Фёкла не понимала. Смотрела на Софью глазами, полными боли и вопроса. Писала на доске: «Почему?»
— Потому что люблю, — отвечала Софья.
«Любовь не должна быть такой».
— Должна. Моя — такая. Другой у меня не было и не будет.
Фёкла качала головой, крестилась, уходила к Соне. Маленькая Соня ничего не понимала — только тянулась к Матвею, когда он проходил мимо, и он брал её на руки, прижимал к груди и смотрел на неё так, как смотрят на последнюю надежду.
Глава пятьдесят вторая. Зимний вечер
В декабре случилась оттепель. Снег стал мокрым, тяжёлым, с крыш текло. Софья Дмитриевна сидела у окна, вышивала — красные маки на чёрном сукне. Матвей чинил сбрую в углу. Фёкла возилась с Соней — учила её складывать кубики.
— Соня, — сказала вдруг Софья. — Мы так и не поговорили о том, что будет дальше.
Матвей поднял голову.
— Что — дальше?
— Ты поедешь в Сибирь? Как хотел?
Он помолчал, положил сбрую.
— Без тебя — нет. С тобой — если хочешь.
— Я не хочу. Здесь дом. Фёкла. Соня.
— Тогда останемся.
Она отложила вышивку.
— Матвей, ты меня слышишь? Я спрашиваю — что будет с нами? С тобой и со мной?
Он подошёл, сел на пол у её ног — как делал когда-то, в самом начале, когда ещё умел просить.
— А что будет? Жить будем. Как жили. Я буду работать. Ты — вышивать. Соню растить. Фёкле помогать.
— А ночью? — спросила она тихо. — Ты будешь спать или смотреть в потолок?
— Не знаю. Наверное, смотреть.
Она погладила его по голове — по седеющим кудрям.
— Мне нужен муж, Матвей. Не сторож. Не тень. Не убийца, который кается. Муж. Который меня обнимает, когда холодно. Который смеётся. Который не боится, что я уйду.
— Я боюсь, — сказал он глухо. — Всегда боялся.
— Знаю. Но ты должен перестать. Или уходи.
Он поднял на неё глаза — мокрые, красные.
— Ты меня выгоняешь?
— Нет. Я тебя выбираю. Но если ты выберешь страх — я останусь одна. Не с тобой.
Долго молчали. Соня засмеялась — Фёкла построила башню из кубиков, и башня упала. Маленький счастливый звук, который разбил тишину.
Матвей встал, подошёл к колыбели, взял Соню на руки.
— Я остаюсь, — сказал он. — И я попробую.
— Что попробуешь?
— Жить. Без страха.
Она кивнула. Не поверила, но кивнула. Потому что верить было не во что — только в него. А он не давал повода.
Глава пятьдесят третья. Рождество
На Рождество в доме Калмагоровых было шумно — приехал Вяземский с Катериной Павловной, зашёл Свечин (на час, от скуки), Евдокия Петровна принесла пирог с рыбой. Даже племянник Фельдмана, молодой Лева, заглянул — поблагодарить за помощь, передать привет из города.
Соня бегала между гостями, показывала новую куклу — Матвей вырезал из дерева, сам, ночами, когда не спал. Кукла была похожа на Софью — та же посадка головы, те же длинные волосы.
— Хорош мастер, — сказал Вяземский, разглядывая. — Кузьмин, вы не продадите?
— Не продам, — ответил Матвей. — Это для Сони.
Катерина Павловна села за рояль — Фёкла уговорила (написала на доске: «Сыграйте, барышня, ради праздника»). Заиграла старый романс. Софья Дмитриевна слушала, смотрела на ёлку — настоящую, лесную, которую Матвей срубил в овраге.
— Красиво, — сказала она ему тихо.
— Что?
— Всё. Жизнь.
Он взял её за руку — осторожно, как в первый раз.
— Жизнь — это ты.
Она не ответила. Только улыбнулась.
Глава пятьдесят четвёртая. Фёклина тайна
После праздников Фёкла вдруг загрустила. Стала молчаливее обычного (хотя куда уж), сидела у окна, смотрела на дорогу. Соню кормила, но не играла с ней, не улыбалась.
Софья Дмитриевна заметила не сразу — занята была своей раной, своими мыслями. А когда заметила, испугалась.
— Феклуша, что с тобой?
Фёкла покачала головой — мол, ничего. Но написала на доске: «Гришка вернулся».
Софья похолодела.
— Когда?
«Вчера. Ходил вокруг лавки. Я видела».
— Что ему надо?
Фёкла пожала плечами. Написала: «Не знаю. Боюсь».
Софья обняла её, прижала к себе.
— Не бойся. Мы не отдадим. Ни тебя, ни Соню.
Фёкла заплакала — беззвучно, страшно, всем телом.
Матвей вошёл, увидел, спросил. Софья рассказала. Он побелел, сжал кулаки, но промолчал.
— Я поговорю с ним, — сказал наконец.
— Не надо, — ответила Софья. — Только хуже будет.
— А что делать? Ждать, пока он сам придёт?
— Ждать. И быть готовыми.
Матвей кивнул. Взял ружьё Павла Андреича, проверил, зарядил. Поставил в угол спальни — ближе к двери.
— Если придёт — не пройдёт, — сказал.
Софья верила. Но страх остался — липкий, холодный, как зимний туман с залива.
Глава пятьдесят пятая. Гришкин приход
Гришка пришёл через неделю. Трезвый, в новом полушубке, с гостинцем — кульком пряников.
— Здравствуйте, — сказал с порога. — Можно?
Софья Дмитриевна открыла. Стояла, загораживая проход.
— Зачем пришёл?
— На Соню поглядеть. Моя ведь дочка.
— Твоя. Но ты от неё отказался.
— Отказался — не отказался. Уехал — да. А теперь вернулся. Дядя помер, оставил мне дом в городе. Хочу семью забрать.
— Фёклу?
— И Фёклу, и Соню.
Матвей вышел из залы, встал рядом с Софьей.
— Не отдадим, — сказал коротко.
Гришка посмотрел на него, усмехнулся.
— Ты, Кузьмин, свою жену чуть не зарезал. Какой из тебя защитник?
Матвей шагнул вперёд. Софья удержала.
— Гриша, — сказала она. — Фёкла не хочет с тобой. Соня тебя не знает. Ты им чужой.
— Я отец.
— Отец не тот, кто родил, а тот, кто вырастил. Вырастил Матвей.
Гришка побледнел, потом покраснел.
— Я вернусь, — сказал он. — С урядником. По закону.
— По закону ты конокрад и поджигатель. Иди, пока не поздно.
Он постоял, помялся, сплюнул на брусчатку и ушёл. Фёкла вышла из кухни — бледная, трясущаяся. Взяла доску, написала: «Увезёт. Я знаю».
— Не увезёт, — сказала Софья. — Мы не дадим.
Но в голосе её не было уверенности. Потому что закон — он на стороне отца. А Матвей — чужой муж, чужой дядя, никто.
Глава пятьдесят шестая. Свечин советует
На следующий день Софья поехала к Свечину — тот жил теперь на окраине села, в доме, который снимал у Вяземского. Встретил хмуро, но выслушал.
— Гришка может отсудить Соню, — сказал он. — Он отец, не лишён прав. А Фёкла — немая, неграмотная. В суде ей не выиграть.
— А если Матвей усыновит?
— Матвей — не муж Фёкле. И не родственник. Суд не разрешит.
Софья сжала пальцы.
— Что делать?
Свечин помолчал, потом сказал:
— Есть один способ. Фёкла должна выйти замуж. За человека, который сможет защитить. За кого-то из местных, уважаемого.
— За кого? Все знают, что она родила от Гришки.
— Знают. Но есть люди, которым это неважно. Например, — он запнулся, — например, я.
Софья подняла голову.
— Вы?
— Я стар, некрасив, вдовец. Но у меня есть имя, дом, достаток. Фёкла будет под защитой. Соню никто не отнимет.
— Вы любите её?
Свечин усмехнулся — горько, одними губами.
— Я уважаю её. Она сильная. Добрая. Хорошая мать. Это больше, чем любовь.
Софья смотрела на него долго, пристально.
— А как же Елена Павловна? Та, из губернии?
— Не сложилось, — сказал он коротко. — Разошлись.
Она не стала спрашивать почему. Только взяла его руку, сжала.
— Я поговорю с Фёклой.
— Поговорите. Но не заставляйте. Её выбор.
Глава пятьдесят седьмая. Фёклин выбор
Фёкла, когда узнала, долго смотрела в стену. Соня сидела у неё на коленях, теребила пуговицу на платье. Софья ждала.
— Ты не обязана, — сказала она. — Мы найдём другой способ.
Фёкла взяла доску, написала: «Свечин хороший. Я согласна».
— Ты уверена?
«Не из любви. В защиту. Соню не отдам».
Софья обняла её, заплакала.
— Прости, что так вышло.
Фёкла погладила её по голове. Написала: «Ты не виновата. Жизнь».
Венчались в январе, после Крещения. Фёкла была в белом платке, Свечин — в сюртуке. Матвей держал Соню на руках, она вертелась, тянулась к матери.
— Зато теперь родственники, — сказал Матвей Софье. — Свечин мне теперь свояк.
— Не радуйся, — ответила она. — Он тебя выше и умнее.
— Это трудно.
Она толкнула его локтем, и он засмеялся — первый раз за долгое время.
Гришка, узнав, заскрежетал зубами, но пришлось отступить. Против земского врача не попрёшь — у того и урядник в кармане, и Вяземский за спиной.
Соня осталась с Фёклой. И Софья выдохнула — впервые за много месяцев.
Глава пятьдесят восьмая. Весна
В апреле сошёл снег. Залив вскрылся, пошли первые парусники — маленькие, рыбацкие, с чёрными парусами. Софья Дмитриевна стояла на берегу, босиком, по щиколотку в ледяной воде. Матвей ждал на камнях, курил.
— Соня, — позвал он. — Простынешь.
— Пусть, — ответила она. — Я хочу чувствовать.
— Что?
— Жизнь.
Он подошёл, встал рядом — тоже босиком, хотя ныли старые раны.
— Ты странная, — сказал он.
— Ты это уже говорил.
— Повторю. Ты странная, и я тебя люблю.
Она повернулась к нему, посмотрела в глаза — чёрные, спокойные, без той жути, что была раньше.
— А я тебя простила, — сказала она. — По-настоящему. Слышишь?
Он кивнул. Не заплакал, не упал на колени — просто кивнул, взял её за руку и повёл домой.
По брусчатке, мимо селения, мимо лавки Фельдмана (закрытой навсегда), мимо церкви, где их венчали.
Дома ждали Фёкла, Свечин и маленькая Соня. Фёкла пекла блины, Свечин читал газету, Соня ползала по полу, раскидывая кубики.
— Мир, — сказала Софья, переступая порог. — У нас мир.
Матвей обнял её сзади, положил подбородок на плечо.
— Мир, — повторил он. — Теперь всегда.
Она знала, что «всегда» не бывает. Что Гришка может вернуться. Что Матвей может сорваться. Что жизнь — это не блины и не кубики, а боль, страх, кровь на зелёном сукне.
Но сейчас — в эту минуту — было хорошо. И она разрешила себе просто быть счастливой. Хотя бы до вечера.
За окном садилось солнце. Красное, огромное, как разлитая кровь. Но на этот раз — без боли. Просто закат.
А где-то там, за горами, шёл парусник. Белый, с красной полосой. Софья Дмитриевна видела его краем глаза и знала — он идёт к ней. Не сегодня, так завтра. Не завтра, так через год.
Главное — ждать. И надеяться.
А она умела. Лучше всех.
Глава пятьдесят девятая. Свечин и Фёкла
Жизнь в доме Свечина была тихой, как вода в заводях залива. Фёкла оказалась хорошей хозяйкой — чисто, сытно, аккуратно. Свечин приходил со службы усталый, садился ужинать, смотрел на неё поверх очков.
— Спасибо, Феклуша, — говорил он. — Вкусно.
Она кивала, улыбалась, подавала чай. Соня спала в колыбели — новой, купленной в городе, с кружевным балдахином.
По ночам они лежали рядом — он на спине, она на боку, спиной к нему. Не касались. Не говорили. Свечин засыпал первым — усталость брала своё. Фёкла лежала с открытыми глазами, смотрела на стену и думала. О чём — не знал никто.
Однажды он проснулся от того, что она плакала — беззвучно, как всегда. Повернулся, положил руку ей на плечо.
— Феклуша, что?
Она покачала головой — не надо. Он не убрал руку.
— Я знаю, что ты не любишь меня. Но я обещаю — не обижу. Ни тебя, ни Соню.
Она повернулась, посмотрела на него — мокрыми, красными глазами. Взяла его руку, прижала к своей щеке. И закрыла глаза.
Свечин не понял, что это значило. Но с тех пор спал спокойнее.
А Софья Дмитриевна, узнав об этом от самой Фёклы (та написала: «Он добрый. Я привыкаю»), вздохнула с облегчением.
— Может, и у вас с Матвеем всё наладится? — спросила Фёкла на доске.
— У нас — особый случай, — ответила Софья. — Мы друг друга стоим.
Фёкла не стала спорить. Только покачала головой.
Глава шестидесятая. Матвей работает
Матвей после того, как Софья его простила, стал другим. Не сразу, не вдруг — но понемногу, день за днём. Он вставал рано, уходил в лес, возвращался к вечеру — усталый, пахнущий смолой и хвоей. Денег приносил больше — лес шёл на продажу, Вяземский брал без торга.
— Ты не перетруждайся, — говорила Софья. — Нам хватает.
— Мне надо, — отвечал он. — Чтобы не думать.
— О чём?
Он молчал. Она не настаивала.
По вечерам он сидел с Соней — учил её складывать из палочек буквы. Соня не слушалась, разбрасывала палочки, хохотала. Матвей терпеливо собирал снова.
— Она в тебя, — сказала Софья. — Упрямая.
— В тебя, — ответил он. — Я покладистый.
— Ты? — Она засмеялась. — Ты покладистый, как кабан.
Он улыбнулся — резко, но тепло.
— Может, и кабан. Но твой.
Она подошла, поцеловала его в лоб — там, где волосы уже заметно поредели. Он не отстранился. Не прижал к себе, как раньше, — просто сидел и смотрел на Соню.
— Соня, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты знала. Я тебя люблю. Как свою.
Соня не поняла — засмеялась, полезла обниматься. Он взял её на руки, прижал к груди.
Софья смотрела на них и чувствовала — да, это её семья. Рваная, странная, но её.
Глава шестьдесят первая. Евдокия Петровна болеет
В мае заболела Евдокия Петровна. Слегла — не встала. Дочь из города приехала, но старая всех прогнала.
— Не нужны вы мне, — сказала. — Только Калмагорову позовите.
Софья Дмитриевна пришла, села у постели. Евдокия Петровна была худая, жёлтая, страшная — смерть уже стояла у порога, но она ещё цеплялась.
— Софья, — сказала она слабым голосом. — Прости меня. Я много про тебя сплетничала. И про Кузьмина. И про Фёклу. И про Свечина.
— Простила, — ответила Софья. — Давно.
— А я себя не прощу. — Старуха заплакала — по-детски, бессильно. — Лежу и думаю: зачем? Зачем мне это было? Людям жить мешала.
— Вы не мешали. Вы боялись.
— Чего?
— Одиночества. Как и все мы.
Евдокия Петровна помолчала, потом взяла Софью за руку.
— Соня, а ты счастлива?
— Бывает.
— Много — бывает?
— Достаточно.
Старуха кивнула, закрыла глаза. Софья сидела рядом до вечера, пока та не заснула.
Через три дня Евдокия Петровна умерла. Отпевали в церкви, хоронили на старом кладбище, рядом с мужем. Софья Дмитриевна стояла у могилы, держала Соню за руку.
— Царствие небесное, — сказала она. — И прости нас, если что не так.
Матвей обнял её за плечи.
— Ты хорошая, — сказал он. — Что ни говори.
— Я знаю, — ответила она. — Но всё равно спасибо.
Глава шестьдесят вторая. Летняя буря
В июне случилась буря. Не такая, как в прошлом году, — страшнее. Ветер валил деревья, срывал крыши, море вышло из берегов, затопило нижние улицы.
Софья Дмитриевна стояла у окна, смотрела на бушующий залив. Матвей заколачивал ставни.
— Надо к Фёкле, — сказала она. — У них дом низкий.
— Не успеем, — ответил он. — Бог милует.
Свечин успел — вывез Фёклу и Соню на чердак, к Вяземскому, где было сухо и высоко. Когда буря стихла, они вернулись — дом был цел, только сад побит.
— Слава богу, — сказала Софья. — Живы.
Фёкла написала: «Свечин — герой. Не бросил».
— Ты его героем сделала, — ответила Софья. — Он для тебя старался.
Фёкла покраснела, отвернулась. Но Софья заметила — в её глазах появилось что-то новое. Не только привычка. Что-то тёплое.
— Феклуша, ты его полюбила?
Фёкла долго не отвечала. Потом написала: «Не знаю. Но не боюсь».
— Это начало, — сказала Софья. — Всё остальное приложится.
Глава шестьдесят третья. Соня говорит
В июле маленькая Соня сказала первое слово. Не «мама», не «папа» — «баба». Так она назвала бабку Агафью, которая пришла проведать Фёклу.
— Баба, — повторила Соня, тыча пальцем в старуху.
Агафья перекрестилась.
— Пророчица, — сказала. — Маленькая, а уже видит.
Соня обрадовалась, закричала: «Баба, баба, баба!» — и побежала по зале, топая ногами.
Фёкла заплакала — от радости. Матвей обнял её, потом Софью, потом Соню.
— Теперь заговорит, — сказал он. — Теперь не остановишь.
И оказался прав. Соня говорила без умолку — сначала по-своему, потом всё понятнее. К августу она уже знала: «мама» (Фёкла), «тя» (Матвей), «Соя» (Софья) и «дай».
— Дай, дай, дай! — требовала она, протягивая ручки.
Ей давали. Всё, кроме опасного. Соня сердилась, топала ногами, но быстро успокаивалась — переключалась на кубики или на балабон, который оторвала со шторы (Софья пришила обратно).
— Растёт, — сказала Фёкле Софья. — И наша, и твоя.
— Наша, — написала Фёкла. — Общая.
Глава шестьдесят четвёртая. Свечин и Матвей
К удивлению Софьи, Матвей и Свечин нашли общий язык. Не сразу, не вдруг — но к лету они уже могли сидеть рядом, пить чай и говорить о хозяйстве, о ценах на лес, о новостях из города.
— Вы, Николай Иванович, хороший человек, — сказал однажды Матвей. — Хоть и доктор.
— А вы, Матвей Сергеевич, несносный, — ответил Свечин. — Но для Софьи Дмитриевны — подходящий.
— Это комплимент?
— Констатация факта.
Матвей усмехнулся, протянул руку. Свечин пожал — крепко, по-мужски.
Фёкла, увидев это, написала Софье: «Мир».
— Мир, — кивнула Софья. — Наконец-то.
Глава шестьдесят пятая. Осень
Осень пришла рано — в конце августа уже пожелтели листья, по утрам стелились туманы. Софья Дмитриевна вышивала — заказ из города, большой, на церковную плащаницу. Работа тонкая, ответственная — пальцы болели, но она не жаловалась.
Матвей уходил в лес с рассветом, возвращался затемно. Денег стало больше — он скопил на новую лошадь и телегу.
— Соня, — сказал он однажды. — Хочешь, съездим в город? Покажем Соне город.
— Хочу, — ответила она. — Только Фёклу возьмём.
— Возьмём.
Фёкла, когда узнала, замахала руками — боится, что Соня в городе заболеет. Но Свечин сказал: «Полезно. Воздух переменить».
Собрались в начале сентября. Соню нарядили в новое платье — Софья сшила, голубое, с кружевами. Фёкла — в платке и шали, Свечин — в сюртуке, Матвей — в поддёвке.
Ехали долго, почти полдня. Соня вертелась, смотрела по сторонам, показывала пальцем на коров, на лошадей, на птиц.
— Корова! — кричала она. — Тя, корова!
Матвей улыбался, придерживал её, чтобы не выпала из телеги.
В городе переночевали у знакомых Свечина — чистая комната, белые простыни, чай с баранками. Соня впервые спала не в колыбели, а на кровати — раскинулась, заняла всё место.
— Как барыня, — сказал Матвей.
— Как её крестная, — ответила Софья. — Такая же бесстыжая.
Фёкла засмеялась беззвучно, прикрывая рот рукой.
Глава шестьдесят шестая. Возвращение
Вернулись через три дня. Дом стоял на месте, только паутины наставило — Фёкла убрала, затопила печь, поставила самовар.
— Хорошо дома, — сказала Софья, садясь за круглый стол.
— Хорошо, — согласился Матвей. — А в городе шумно.
Соня бегала по зале, обнимала каждую вещь — стул, стол, шторы, балабоны.
— Моё, — говорила она. — Моё.
— Наше, — поправила Софья. — Общее.
Соня задумалась, потом кивнула.
— Общее.
Фёкла погладила её по голове, улыбнулась.
Вечером сидели все вместе — Свечин пришёл, принёс газеты, рассказал новости. Матвей слушал, кивал, иногда вставлял слово. Софья вышивала. Соня спала на коленях у Фёклы.
— Вот так и живём, — сказал Свечин. — Потихоньку.
— И хорошо, — ответила Софья. — Потихоньку — это надёжно.
Матвей взял её за руку под столом — незаметно, для себя. Она сжала пальцы в ответ.
За окном темнело. Где-то за горами шёл парусник — последний в этом году. Софья Дмитриевна не видела его, но знала — он есть. Как надежда. Как завтрашний день.
Как жизнь, которая продолжается — несмотря ни на что.
Окончание