Анна Мудрова | Писатель

Полка в коридоре треснула в среду, в половине восьмого утра. Ирина как раз завязывала шнурки, когда сверху посыпались вещи: зонт с деревянной ручкой, три пакета с пакетами, коробка из-под обуви, набитая квитанциями за позапрошлый год, и фарфоровый слоник. Слоник не разбился. Упал на пакеты, будто на перину, и уставился на Ирину нарисованными глазками. Она подняла его, повертела в руках. Гладкий, прохладный, размером с ладонь. Один из семи. Нина Степановна подарила коллекцию на новоселье, девятнадцать...

Рита заметила термос не сразу. Он стоял на краю кухонной столешницы, рядом с хлебницей, между солонкой и подставкой для ножей. Небольшой, матово-зелёный, с потёртой наклейкой какого-то чайного бренда. Вещь настолько чужая в этой кухне, что должна была броситься в глаза мгновенно. Но Рита пришла с рейса поздно, в половине первого ночи, и на кухню зашла только за стаканом воды. Утром она тоже его не увидела. Утром Рита вообще мало что видела, кроме экрана телефона, потому что с шести часов решала рабочий вопрос, который не мог подождать...

Её звали «простушка». Не в лицо, конечно. За спиной, полушёпотом, между двумя глотками офисного кофе. Нина Волкова знала об этом. Знала так же точно, как знала расписание автобуса номер сорок один и стоимость гречки в магазине возле дома. Просто не подавала виду. Проще не подавать виду, когда тебе тридцать восемь, ты работаешь уборщицей в компании «ГрадСтройИнвест» и у тебя дочь-подросток, которую нужно кормить, одевать и возить к ортодонту раз в месяц. Каждое утро начиналось одинаково. Будильник...

Наталья сняла с верёвки последнюю простыню и прижала ткань к лицу. Пахло ветром, прогретой травой и яблоневым цветом. Этот запах не воспроизведёшь никаким кондиционером: он существовал только здесь, на шести сотках в садовом товариществе «Берёзка», в сорока километрах от города. За пятнадцать лет жизни с Виктором дача стала для Натальи не загородным домом, а чем-то большим. Местом, где всё стояло на своих местах. Летом она перебиралась сюда с дочерью Ритой в мае и возвращалась в город только в конце сентября, когда ночи становились по-настоящему холодными...

Рита застегнула молнию на платье и посмотрела в зеркало прихожей. Тёмно-зелёная ткань сидела хорошо. Она знала это, но всё равно одёрнула подол, провела ладонью по бедру. Привычка. Из спальни раздался голос мужа. – Ритуль, мы опаздываем. Ты готова? Она была готова двадцать минут назад. Но Вадим всегда спрашивал так, будто задерживала именно она. Каждый раз. Рита поправила волосы, коснулась пальцами мочки правого уха и вышла в коридор. В машине пахло кожей и хвойным ароматизатором. Вадим вёл уверенно, одной рукой на руле, второй переключая радиостанции...

Рита увидела бумаги случайно. Обычный четверг, восьмой час вечера, Дмитрий ушёл за хлебом. Лёня закрылся в своей комнате с наушниками, а она взялась протирать пыль в кабинете мужа. Лист лежал поверх ноутбука, будто нарочно. Белый, стандартный, с печатным текстом. «Договор дарения земельного участка и расположенного на нём жилого дома». В графе «Одаряемая» стояло имя свекрови. Соколова Валентина Егоровна. Рита опустилась на край стула и перечитала строку ещё раз. Буквы не изменились. Их дача, тот...

Швейная машинка стрекотала в углу кухни, и Наталья вела строчку по шёлку цвета топлёного молока, почти не глядя. Двенадцать лет практики. Пальцы знали дорогу сами. За стеной хлопнула входная дверь. Голос мужа долетел до кухни раньше, чем его шаги. – Да, конечно. Зачем в ателье, зачем переплачивать. У меня жена шьёт, подрабатывает. Ну подштопать, платьишко какое-нибудь перешить. Привози ткань, она сделает. Недорого. Наталья остановила машинку. Нитка натянулась и замерла. На столе среди учебников сидела Лера: десять лет, косички, карандаш зажат в зубах...

Чайник закипел в шесть сорок. Вера сняла его с плиты, обожгла пальцы о ручку и тихо выдохнула через зубы. Привычка. Каждое утро одна и та же ручка, одно и то же тихое шипение обожжённой кожи, и каждое утро она забывала взять прихватку. Арина ещё спала. До будильника оставалось двадцать минут, и эти двадцать минут были единственным временем, когда Вера принадлежала себе. Она налила чай в большую белую кружку, села к окну и уставилась на двор. Фонарь у подъезда мигал оранжевым. Лужа под ним не высохла со вчерашнего дождя...

Телефон вибрировал в кармане фартука уже четвёртый раз за двадцать минут. Лариса покосилась на экран: заместитель, секретарь, снова заместитель. Она сунула телефон глубже и вернулась к курице. Та требовала внимания прямо сейчас. В кухне пахло розмарином и чесноком. Духовка гудела ровно, прогреваясь до двухсот градусов, и этот монотонный звук действовал на Ларису лучше любого успокоительного. Готовить она любила давно, ещё с тех времён, когда жила в общежитии на стипендию в четыреста рублей и варила суп из того, что находила в холодильнике соседки Тани...

Когда Рита вышла из ЗАГСа, пальцы на правой руке мелко подрагивали. Свидетельство о рождении лежало в сумке, между пачкой влажных салфеток и запасной распашонкой. Имя в графе было не то, которое два месяца ждала семья мужа. А началось всё с воскресного обеда у свекрови. В конце ноября Маргарита Алексеева была на тридцать второй неделе. Ей двадцать восемь, и по утрам она вставала раньше мужа, шла на кухню, включала чайник. Пятнадцать минут тишины: пар поднимается к потолку, за окном светлеет, руки на животе чувствуют толчки изнутри...

Лена увидела уведомление случайно. Телефон мужа лежал экраном вверх на кухонном столе, между разделочной доской и пачкой салфеток, и белая плашка высветилась ровно на секунду: списание двенадцать тысяч. Перевод на карту В. А. Соколовой. Виктория Андреевна Соколова. Вика. Золовка. Лена стояла у раковины с мокрыми руками и смотрела, как экран гаснет. Потом повернулась к плите, где грелся чайник, и медленно вытерла ладони полотенцем. Двенадцать тысяч. Не то чтобы огромная сумма для кого-то другого....

Руслан застегнул верхнюю пуговицу на рубашке сына и замер. Пальцы не слушались. Рубашку покупала Елена. Ещё в сентябре, когда хватало сил дойти до магазина, выбрать, примерить, посмеяться над тем, как Тимофей надувает щёки перед зеркалом в примерочной. С тех пор прошло четыре месяца. Рубашка ни разу не пригодилась, висела в шкафу с ценником. – Пап, она колется. – Потерпи. Скоро снимем. Тимофей задрал подбородок и ждал. Шесть лет, худенький, с острыми лопатками, проступающими сквозь тонкую ткань. У него были мамины глаза: серые, со светлыми крапинками у зрачка...