Деньги от клиентов потекли рекой, спокойной, размеренной, теперь Варвара не пересчитывала каждую копейку с тревогой, а просто знала: на хлеб, крупу и колбасу для Яшки хватит. Это ощущение стабильности было непривычным, словно она впервые за долгое время могла сделать глубокий вдох без мысли о завтрашнем дне.
Оксана, мать того самого Пашки, которого Варвара вытащила из чужой, древней тьмы, принесла ещё три тысячи, «за труды», и положила на стол смятые, тёплые купюры. Лена, которую Варвара освободила от узла одиночества, завязанного умершей свекровью, оставила пять тысяч и ушла, улыбаясь, с прямой спиной, будто с неё сняли не порчу, а многолетний груз. Логиновы, хозяева синего дома с резьбой и зеркалом, в котором застряла душа старой, властной женщины, отсыпали щедро, и ещё корзину яиц дали, крупных, с тёмной скорлупой, каких в магазине не купишь.
— Ты теперь богатая, — сказал Яшка, глядя, как она пересчитывает купюры на кухонном столе, раскладывая их по номиналу. Он сидел на краю стола, свесив хвост, и следил за её пальцами с таким вниманием, будто от этого зависела его следующая порция колбасы. В глазах кота читалось что‑то вроде гордости, будто это он сам заработал эти деньги, ловко манипулируя людьми.
— Не богатая, — поправила Варвара, хотя на губах её застыла улыбка, которую кот видел всего несколько раз с момента их знакомства. Она чувствовала, как внутри разливается тепло от осознания, что её труд действительно нужен, что она может помочь, может изменить чью‑то жизнь к лучшему. — При деньгах. Это разные вещи.
— Купи мне колбасы, — потребовал кот, не вдаваясь в экономические тонкости. — Дорогой, копчёной, чтобы с прожилками. И побольше. Я заслужил. Я на прошлой неделе три сущности изгнал, чуть усы не поседели.
— Куплю, — пообещала Варвара, складывая деньги в шкатулку, которая теперь служила не только хранилищем трав, но и сейфом для заработка. — И себе что‑нибудь.
Она давно не покупала себе ничего нового, только самое необходимое: еду и хозяйственные мелочи. Всё, что носила, приехало с ней из деревни: свитера с катышками, которые давно потеряли форму, джинсы с потёртыми коленями, ткань стала тоньше бумаги, куртка, которую отец когда‑то привёз с рынка, удобная, тёплая, но уже застиранная до дыр на локтях.
«Побаловать себя, что ли?» — подумала Варвара, глядя на своё отражение в тёмном окне. В стекле мелькнул силуэт: усталая девушка с тёмными кругами под глазами, но с какой‑то новой искрой во взгляде. — «Купить что‑то красивое? Не для работы — для себя?»
И решила: в субботу она поедет в город.
*****
Субботнее утро выдалось серым, но без дождя, с предлетним светом, когда небо ещё не решило, плакать ему или смеяться, и застыло в нерешительности, натянув над посёлком влажную, полупрозрачную кисею. Воздух был свежим, с лёгкой горчинкой, будто природа затаила дыхание перед чем‑то важным.
Варвара накормила кур, проверила, все ли на месте (пёстрая, как всегда, смотрела на неё с тем же странным, понимающим выражением, будто знала все её тайны). Потом насыпала Яшке в миску корма и отрезала щедрую порцию колбасы (чтобы кот не обижался и не устроил диверсию в её отсутствие), заперла дом на все замки, которые нашлись, и пошла на остановку с которой когда‑то впервые ступила на землю Сосновки, ещё не зная, что её ждёт.
— Ты надолго? — спросил Яшка, сидя на заборе и нехорошо прищурившись. В его взгляде читалось что‑то среднее между обидой и угрозой.
— К вечеру вернусь, — ответила Варвара, поправляя сумку на плече. — Ты дом карауль. И кур.
— Кого караулить‑то? — фыркнул кот. — Курицу твою странную? Она сама кого хочешь скараулит, у неё взгляд, как у налогового инспектора. И вообще, не задерживайся. Без тебя тоска зелёная. Форточку открыла для меня?
— Конечно, ты ж на улице измаешься весь, — усмехнулась Варвара и зашагала к остановке, чувствуя спиной кошачий взгляд, тяжёлый, жёлто‑зелёный, но уже не чужой, а свой, почти родной.
Автобус пришёл через десять минут. Он был старый, жёлтый, с облезшей краской, пахнущий бензином и овчиной, как тот, на котором Варвара уехала из родной деревни, оставив позади дом, отцовские травы и могилу на пригорке. Она села у окна, положила сумку на колени и тихо прошептала:
— В город. Как обычный человек.
*****
Город встретил её шумом, суетой и запахом выхлопных газов. После чистого, хвойного воздуха Сосновки это было похоже на удар, будто кто‑то грубо вырвал её из привычного мира и швырнул в кипящий котёл городской жизни. Варвара сошла с автобуса на автостанции, огляделась. Ларьки с шаурмой, грязноватые тротуары, люди, которые куда‑то бегут, что‑то продают, что‑то покупают. Они жили своей нервной городской жизнью, в которой не было места ни травам, ни заговорам, ни сущностям в углу.
Варвара почувствовала себя чужой, как будто она случайно попала в чужой сон, где всё движется слишком быстро, где никто не замечает её, где она не вписывается в этот ритм. Но в глубине души шевельнулось любопытство. Что, если и здесь есть что‑то своё, мистическое, спрятанное за витринами магазинов и рекламными щитами?
Она прошлась по центральной улице, заглянула в магазин одежды, не в бутик с витринами и охранниками, а в обычный, где продают джинсы и свитера по приемлемым ценам. Здесь продавщицы не смотрели на тебя с подозрением, а просто спрашивали: «Какой размер?»
Варвара перемерила три свитера. Серый показался слишком унылым; синий шёл ей, но был колючим, неприятно царапал шею; и тёмно‑зелёный, мягкий, с высоким воротом, который можно поднять, когда ветер дует с реки. Он напомнил ей о лесе, о лете, о чём‑то светлом, что не было связано с работой. В нём она почувствовала себя… живой.
— Это мне, — сказала она продавщице, выкладывая деньги на прилавок. — Себе. В первый раз за долгое время.
Продавщица, молодая женщина с весёлыми глазами и рыжими кудрями, улыбнулась.
— Правильно, — сказала она, упаковывая покупки в пакет. — Себя баловать надо. А то мы всё для дома, для детей, для кого угодно, а себя в последнюю очередь.
Варвара вышла из магазина с пакетом, чувствуя себя почти счастливой. Это была особенная, лёгкая радость, когда делаешь что‑то просто для себя, без всякой пользы, без оглядки на ремесло и клиентов. Она глубоко вдохнула, пытаясь уловить в городском воздухе хоть что‑то родное, но вместо этого почувствовала лишь смесь бензина, пыли и далёкого запаха жареной картошки. И всё равно это было хорошо.
Она зашла в аптеку, купила травяные сборы (ромашку, пустырник, валериану, хотя свои были в тысячу раз лучше, но на замену, для бытовых нужд, сойдут). Потом в хозяйственный магазин, где взяла соль, крупную, каменную, свечи (белые и чёрные, для разных обрядов), нитки (красные, чёрные, белые, на все случаи жизни).
— Всё, — сказала она себе, выходя на свежий воздух и набирая полную грудь городского воздуха. — Домой.
*****
Вернулась она в Сосновку к вечеру, воздух здесь был чистым, с лёгким хвойным ароматом, с примесью дыма от печей. Варвара вдохнула его полной грудью и почувствовала, как напряжение, скопившееся за день, уходит.
Яшка встретил её на крыльце, нахохленный, недовольный, с видом кота, которого бросили на произвол судьбы на целый день.
— Долго тебя не было, — сказал он, обнюхивая пакеты с подозрением таможенника на границе. — Я уж думал, ты сбежала в город, стала нормальным человеком, а меня курам бросила.
— Не бросила, — Варвара погладила его по голове, и кот нехотя, но принял ласку. — Колбасу купила?
— Купила, — она достала из пакета увесистый кусок копчёной, с прожилками, и Яшка тут же забыл про обиды, уселся на крыльце и начал требовать немедленной дегустации. — И себе обновки.
— Показывай, — кот оторвался от колбасы и уставился на пакеты.
Варвара достала свитер и Яшка понюхал его, выпустил когти, потрогал ткань и одобрил:
— Мягкий. Можно будет на нём спать.
— Не на нём, а рядом, — строго сказала Варвара. — Я его не для того покупала, чтобы ты шерсть вылеживал.
— Посмотрим, — кот усмехнулся и ушёл в дом, на своё место, переваривать колбасу.
Варвара переоделась, надела новые джинсы, которые сидели идеально, зелёный свитер, который пах ещё магазином и новой тканью, и новую куртку, в которой было легко и свободно. Прошлась по дому, покрутилась у зеркала и смахнула подкатившую слезу.
Яшка наблюдал с котла, прищурившись.
— Красивая, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной ворчливой нотки, а что‑то вроде уважения. — Для ведьмы.
— Спасибо, — Варвара улыбнулась, чувствуя, как тепло разливается в груди, потом она помрачнела, вспомнив о делах насущных. — Травы у меня кончились почти. Полыни нет, зверобой на исходе, пустырник тоже. В шкатулке одна ромашка осталась да мята.
— К бабке Марфе сходи, — посоветовал кот, переворачиваясь на другой бок.— У неё запасы — ого‑го, весь чердак забит. Она старая, но травы у неё хорошие, правильные. И она тебя не прогонит, ты теперь своя, конкурентка, но уважаемая.
— Завтра схожу, — решила Варвара, садясь за стол и наливая себе мятного чая. — Утром, после завтрака. А сегодня буду отдыхать.
Она сварила она ужин гречку с тушёными овощами (Яшке — отдельно, с колбасой, потому что кот заявил, что «вегетарианство — это болезнь, а не образ жизни»), поела сама, вымыла посуду, долго смотрела в окно на тёмное, звёздное небо, где в этот раз не было луны. В груди разливалась тихая радость, наконец-то она сделала что‑то для себя, и это оказалось так же важно, как помогать другим.
Легла рано, укрывшись новым клетчатым пледом, который тоже купила в городе. Сны были спокойными, никаких зеркал, теней, голосов. В эту ночь Варвара спала крепко, впервые за долгое время не чувствуя тяжести на душе. Мир вокруг был тих и спокоен, а завтрашний день обещал новые заботы, но теперь она знала, что может позволить себе не только отдавать, но и получать.
*****
Утром Варвара собралась к Марфе Игнатьевне. Надела старые джинсы, новые берегла для выходов в люди, и куртку, которую носила каждый день: новая была слишком лёгкой, а после ночи на улице заметно похолодало. Она уже взяла сумку, перекинула её через плечо, надела ботинки, но не успела сделать и шага к калитке, потому что в неё постучали. Стук был настойчивый, тяжёлый, мужским кулаком, который не привык просить, а привык требовать. Глухой, уверенный, он отдавался в груди Варвары эхом, будто бился о рёбра изнутри. В этом стуке чувствовалась такая сила отчаяния, что она сразу поняла: откладывать нельзя, этот человек пришёл не с пустыми словами.
— Иди открывай, — буркнул Яшка, не поднимая головы с подоконника, где он догревал бока после холодной ночи. — Мужик. Злой. Или напуганный. Или и то и другое сразу.
Варвара вышла на крыльцо, щурясь от утреннего солнца. Оно уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза, и на мгновение она замерла, привыкая к свету. Когда зрение прояснилось, она увидела его.
За калиткой, стоял мужчина лет сорока. Крепкий, широкоплечий, с рабочими, натруженными руками, которые привыкли держать топор, молоток или руль грузовика. Но при этом он выглядел потускневшим, будто жизнь выжала из него краски.
Лицо его было скуластым, с глубокими морщинами вокруг рта и глаз от какого‑то внутреннего надлома. Но главное — глаза. Они смотрели мимо, в пустоту, будто он видел не Варвару и не её дом, а что‑то другое, что находилось далеко‑далеко, за горизонтом, за гранью, куда обычным людям входа нет. В них читалась потерянность, будто он уже не совсем здесь.
— Вы Варвара? — спросил он глухо, и голос его звучал так, будто он разговаривал сам с собой или с кем‑то невидимым, стоящим за спиной.
— Да, — ответила Варвара, уже чувствуя, как пуговица в кармане джинсов слабо, едва заметно потеплела. Внутри шевельнулось знакомое ощущение: смесь тревоги и профессионального интереса. Она знала этот знак: перед ней не просто посетитель, а тот, кому нужна помощь.
— Я Игорь Мельников, — мужчина запнулся, будто его имя ничего не значило, но всё равно стоило назвать. — С Гражданской улицы, за церковью. — Он сглотнул, и Варвара увидела, как ходит его кадык. В этом простом движении читалась такая внутренняя борьба, что ей стало не по себе. — Жена сказала… идти к вам. Потому что я… — он снова замолчал, подбирая слова, — она говорит, что я не тот.
Варвара на мгновение замерла. Странная фраза повисла в воздухе. «Не тот» — что это могло значить? В голове промелькнули образы: подмена, одержимость, тень, занявшая место человека… Она невольно сжала пуговицу в кармане, та отозвалась лёгким теплом, будто подбадривая.
— Не поняла, — Варвара посторонилась, открывая калитку шире. В голосе прозвучала мягкая настойчивость. — Заходите, рассказывайте. Здесь не место для таких разговоров.
Игорь медленно зашёл. Его шаги были неуверенными, будто он боялся, что земля уйдёт из‑под ног. Он прошёл вслед за Варварой во двор, остановился у скамейки, но не сел, просто стоял, опустив плечи, и смотрел куда‑то вдаль, за пределы видимого мира.
— Она говорит, — наконец произнёс он, и голос дрогнул, — что я изменился. Что я не сплю по ночам. Что иногда она просыпается, а я сижу у окна и смотрю в темноту. И когда она спрашивает, что я там вижу, я отвечаю: «Они зовут».
Варвара почувствовала, как по спине пробежал холодок. Пуговица в кармане стала чуть теплее. Она кивнула, приглашая его сесть, и сама опустилась рядом.
— Рассказывайте всё, — тихо сказала она. — С самого начала. Только давайте пройдём в дом.
*****
На кухне Игорь сел на стул, что стоял в углу, будто хотел спрятаться от света. Он взял кружку с чаем, которую Варвара поставила перед ним, сжал её руками, но пить не стал, просто грел ладони, будто замёрз, хотя в доме было тепло.
— Всё началось три недели назад, — сказал он, глядя в стол. — Я тогда с работы возвращался поздно. Шабашка была, ремонтировал крышу на ферме, хозяин торопил. Дорога тёмная, фонарей нет, и луны не было. И я нашёл… кошелёк. На дороге, прямо в грязи. Лежит, виданый‑перевиданый, старый, кожаный, с потёртыми углами. Я поднял, думал отдам хозяину, мало ли, документы, деньги. А внутри ни денег, ни документов. Только фотография женщины и какой‑то лоскут.
— Лоскут? — переспросила Варвара. Внутри всё сжалось. Она уже знала, что это не случайность. По едва уловимому запаху, как дым от погасшего костра, когда Игорь начал рассказывать.
— Красный, — мужчина поднял глаза, и в них на секунду мелькнул испуг. — С нитками, по краям оборванный. Я тогда не понял, что это. Выбросить хотел, но жена сказала: не мусори, положи в ящик. И я положил. А на следующий день кошелёк сам выбросил в мусорный бак, на работе. А фотку и лоскут оставил, не знаю зачем. Дома положил в ящик, в комод…
Он замолчал, где‑то за окном кричал петух, но его крик звучал глухо, будто доносился издалека. Яшка на окне перестал мурлыкать и замер, прислушиваясь. Даже воздух в комнате будто сгустился, стал тяжелее.
— И с тех пор… — Игорь снова сглотнул, — жена говорит, я изменился. Голос не мой. Походка не моя. Сплю и разговариваю во сне чужим голосом, низким. И смотрю на неё так, будто не узнаю. Она плачет, а я… я ничего не чувствую. Как будто внутри пусто. Как будто меня вынули, а на моё место поставили кого‑то другого.
Варвара слушала, смотрела на Игоря, на его руки, которые сжимали кружку так, что костяшки побелели, на его плечи, которые обвисли, как у старика. И вдруг заметила.
Тень.
Она лежала на полу, за спиной мужчины, серая, обычная, каких тысячи. Но двигалась с задержкой. Игорь повернул голову к окну, тень повернулась на секунду позже, будто ей требовалось время, чтобы осознать команду. Он пошевелил пальцами, тень повторила движение, но не сразу, а через силу, как будто делала над собой усилие. В этом было что‑то противоестественное, от чего по спине пробежал холодок.
— Яшка, — тихо позвала Варвара, стараясь, чтобы Игорь не услышал.
Кот уже был тут, подошёл к стулу, сел сбоку и прищурился, глядя на пол, на тень, на затылок мужчины.
— Вижу, — сказал он одними губами (или Варвара просто поняла, их связь становилась всё сильнее, почти телепатической). — Задержка. Что‑то с тенью. Чужое. Прилипло.
Варвара встала, подошла к Игорю вплотную, чувствуя, как от него исходит холод, как от человека, который уже наполовину не здесь. Этот холод проникал в кости, заставлял волоски на руках вставать дыбом.
— Покажите руки, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя внутри всё дрожало.
Он протянул ладони с мозолями и старыми шрамами. Варвара взяла их в свои и закрыла глаза.
И увидела.
За его спиной была сущность. Серая, липкая, как старая паутина, но живая, пульсирующая, дышащая. Она держалась за спину, за плечи, за тень, обвивала их, как плющ обвивает дерево, только этот плющ был не зелёным и сочным, а иссохшим, чёрно‑серым, с колючими отростками.
Сущность тянулась к затылку, будто хотела залезть в череп, занять место, которое принадлежало Игорю. От неё веяло тоской, безысходностью и злобой, спрятанной глубоко, но готовой вырваться наружу. Воздух вокруг неё дрожал и искажался, словно над костром в жаркий день, а тени в углах кухни сгустились, стали почти осязаемыми.
Варвара отчётливо увидела, как тонкие, полупрозрачные щупальца сущности проникают сквозь кожу Игоря, пробираются под неё, прокладывая себе путь вдоль позвоночника. Они пульсировали в такт с её дыханием, если это можно было им назвать. Сущность не просто держалась за него, она прорастала в нём. Варвара различила слабые очертания лица там, где шея переходила в затылок: впалые глазницы, безгубый рот, застывший в беззвучном крике. Оно не было отдельным, оно уже становилось частью Игоря, срасталось с ним, как паразит с хозяином.
Варвара почувствовала, как волоски на руках встали дыбом, а по спине пробежал ледяной ручей. Пуговица в кармане жгла всё сильнее, будто кричала: «Осторожнее! Оно опасно!»
Она сглотнула, стараясь не показать страха. Сущность заметила её внимание, щупальца на мгновение замерли, затем дёрнулись в её сторону, словно почуяли угрозу. В тот же миг лицо на затылке Игоря приоткрыло рот, и из него вырвался тихий, скрежещущий звук.
— Кошелёк, — сказала Варвара, открывая глаза и отпуская его руки. — Вы его не просто нашли. Вы его забрали. А он был чей‑то. Не просто чей‑то — мертвеца.
Игорь побледнел так, что его скуластое, обветренное лицо стало похоже на восковую маску.
— Что? — переспросил он, и голос его сорвался.
— Фотография женщины, лоскут… — Варвара вздохнула, подбирая слова, которые не испугали бы его окончательно. — Это похоронные вещи. Кто‑то оставил на дороге, чтобы избавиться от покойника, чтобы тот ушёл, привязался к другому. А вы подобрали. И теперь он с вами.
— Кто — он? — Игорь смотрел на неё в упор, и в его глазах был ужас, который пробился сквозь тусклую, чужую пелену.
— Не знаю, — честно ответила Варвара. — Но он тянет вас. Хочет занять место. Сначала тень, потом мысли, потом голос, потом тело. А потом вы станете не вы, а кто‑то другой. Кто‑то, кто уже умер, но не ушёл.
Игорь закрыл лицо своими большими руками, которые когда‑то держали своих детей, строили дом, сажали деревья. А сейчас они дрожали. Варвара почувствовала укол жалости, перед ней был не просто клиент, а человек, который терял себя, который боялся и не знал, как спастись.
— Что делать? — спросил он глухо, из‑под ладоней. — Я не хочу быть чужим. Я хочу домой. К жене. К детям. К себе.
— Приходите поздно вечером, когда стемнеет. И принесите тот кошелёк, если сможете найти.
— Я его выбросил, — Игорь поднял голову, и в его глазах мелькнула отчаянная надежда, будто он понял, что не всё потеряно.
— Значит, фотографию и лоскут, — Варвара кивнула. — Они — привязка. Пока они у вас — он с вами. Если их уничтожить правильно, то он уйдёт.
Игорь кивнул, встал и вышел, не попрощавшись, так же глухо, тяжело, как пришёл. Варвара смотрела ему вслед, пока калитка не закрылась, и чувствовала, как холод, который он принёс с собой, медленно выветривается из кухни.
— Тяжёлый случай, — сказал Яшка, запрыгивая обратно на печку. — Не то чтобы опасный, но липкий. Как смола. Если вовремя не вытащить — мужик пропадёт. Станет ходячей тенью.
— Вытащим, — сказала Варвара, хотя уверенности в голосе не было. — Должны.
*****
Он пришёл снова, ровно в тот час, когда в Сосновке гаснут последние огни и даже собаки перестают лаять, погружаясь в тяжёлую, глубокую дрёму. Воздух был густым, почти осязаемым, будто пропитанным ожиданием чего‑то неизбежного. Варвара чувствовала это всем телом, как покалывание в кончиках пальцев.
Она приготовилась: на столе стояли: соль, три свечи, две белых, одна чёрная, миска с родниковой водой, и отцовское зеркальце, которое помогало видеть то, что скрыто от обычного глаза. Каждая вещь лежала на своём месте, как части сложного механизма, который вот‑вот придёт в движение.
Яшка сидел на столе без привычного ворчания, с горящими жёлтыми глазами и поджатым хвостом. Он понимал: это не игра, если они ошибутся, мужик может не вернуться. Кот изредка поглядывал на Варвару, будто проверяя, готова ли она, не дрогнет ли в последний момент.
— Давай, — сказала Варвара, когда Игорь сел на стул в центре кухни. — Клади, что принёс.
Мужчина выложил на стол старую, пожелтевшую фотографию. На ней была запечатлена женщина лет пятидесяти, с тяжёлым взглядом, в тёмном платке, с тонкими, поджатыми губами. И красный лоскут, край савана, поняла Варвара, с грубыми нитками, которые, казалось, шевелились сами по себе. От вещиц исходил едва уловимый запах затхлости и земли.
— Он здесь, — сказала Варвара, чувствуя, как пуговица в кармане становится горячей. Кожу под тканью уже начала пощипывать. — На фотке. И на ткани.
Она зажгла свечи, сначала две белые, потом чёрную, насыпала соль вокруг Игоря тонкой, непрерывной линией, чтобы сущность не выскочила, не перекинулась на неё или на кота. Пуговица жгла карман, и Варвара положила руку на бедро, чувствуя, как тепло перетекает в пальцы, в запястье, в грудь. Это было странное ощущение, будто внутри неё пробуждается что‑то дремлющее и готовое к бою.
— Я буду читать, — сказала она, глядя в глаза Игорю, его, живые, испуганные, которые уже начали затягиваться серой, чужой пеленой. — Не бойтесь. Будет страшно. Но я вытащу.
Она начала.
Слова шли тяжёлые, как камни, которые вытаскивают из глубокого колодца, по одному, с натугой, с хрипом. Каждое слово давалось с усилием, будто прорываясь сквозь невидимую преграду. Вода в миске потемнела, стала мутной. Свечи задрожали, пламя металось из стороны в сторону, хотя в доме не было ни ветра, ни сквозняка.
Игорь застонал чужим голосом, низким, скрипучим, будто кто‑то тёр камнем о камень в глубокой яме. Тем самым голосом, который слышала его жена по ночам. Его глаза закатились, остались только белки, а зрачки, казалось, утонули куда‑то вглубь, где уже не было ничего человеческого.
— Не отдам, — сказал он губами, которые не слушались и двигались сами по себе, помимо его воли. Губы шевелились неестественно, с задержкой, будто управлялись кем‑то извне. — Он мой. Я его нашла. Он мой теперь. Навсегда.
Варвара почувствовала, как воздух в комнате стал густым и вязким, словно сироп. Дышать стало труднее, каждый вдох давался с усилием, будто лёгкие наполнялись не кислородом, а тяжёлой, холодной тьмой.
— Он не твой, — ответила Варвара, повышая голос. В груди закипала злость на ту тьму, что пыталась его поглотить, но вместе с ней поднимался и сковывающий тело страх. — Уходи. Изыди, наречённый. Отцепился, иди в свою землю. Здесь тебе не место. Здесь живой человек. Не тронь.
Яшка спрыгнул со стола, подошёл к фотографии, понюхал её, шерсть на его спине встала дыбом, уши прижались к голове, и чихнул так, что бумага дёрнулась.
— Слышь, покойник, — сказал он грубо, в своей лучшей манере, которая действовала на сущностей безотказно. — Не твой это мужик. Не твоё тело. Не твоя жизнь. Тебе на кладбище место, в сырой земле, а не в чужой тени. Отвали, по‑хорошему. А то я тебе устрою такую весёлую жизнь на том свете, что сам пожалеешь, что не ушёл раньше.
Фотография дёрнулась, будто живая. Края пожелтевшего снимка начали скручиваться, чернеть, словно их лизал невидимый огонь. Лоскут зашевелился, скручиваясь в тугой жгут, и Варвара увидела, как из него поднимается серая тень, та самая, что держалась утром за спину Игоря.
Тень колыхалась и от неё веяло холодом и тоской. Но теперь она обрела очертания: смутный силуэт женщины с фотографии, те же впалые глаза, тот же жёсткий изгиб губ. Её пальцы, длинные и искривлённые, как корни старого дерева, потянулись к Игорю.
По комнате пронёсся шёпот, не один голос, а множество, слившихся в единый хор:
— Мой… мой… мой…
Свечи замигали, их пламя вытянулось вверх, стало синим, почти прозрачным. Соль вдоль линии, которую начертила Варвара, заискрила, будто в ней вспыхнули крошечные молнии. Воздух наполнился запахом тлена. Игорь выгнулся дугой, его руки вцепились в край стола с такой силой, что, казалось будто треснула столешница. Из горла вырвался хрип, потом вой, низкий и протяжный, от которого задрожали стёкла в окнах. Его тело дёргалось, будто внутри него шла борьба: два существа, две воли, два голоса.
И вдруг выдох.
Одновременно: Игорь обмяк, упал на стул, тяжело дыша; свечи вспыхнули ровным жёлтым пламенем; вода в миске плеснула через край, оставив на столе тёмную, маслянистую лужу с пузырьками, которые лопались с тихим шипением. Тень на полу стала нормальной.
В воздухе ещё висел отголосок того шёпота, но он слабел, рассеивался, как дым на ветру. Запах тлена сменился чем‑то иным, свежим, чистым, будто после грозы. Варвара глубоко вдохнула и только тогда поняла, что всё это время почти не дышала.
Игорь открыл глаза:
— Ушёл, — прошептал он, и голос его дрожал. — Я чувствую. Пусто стало. И хорошо. Как после долгой болезни, когда наконец отпускает температура.
— Ушёл, — подтвердила Варвара, падая на стул, ноги не держали, руки тряслись, в ушах шумело. Сердце билось неровно, будто пытаясь наверстать упущенное. — Но кошелёк на дороге больше не подбирайте. И ничьих вещей, особенно старых, особенно тех, что лежат на перекрёстках или у обочин, не берите. Даже если кажется, что они ценные. Даже если жалко.
— Не буду, — Игорь посмотрел на неё, и в его глазах появилась та самая живая, человеческая искра, которую Варвара искала весь вечер. — Спасибо. Я… я теперь буду знать.
Он ушёл в ночь, оставив на столе деньги и фотографию с лоскутом, которые теперь лежали неподвижно, как обычные вещи.
Варвара сожгла их в котле, долго, наблюдая, как пламя лижет пожелтевшую бумагу и красную ткань, как они корчатся, чернеют, превращаются в пепел. Пепел она высыпала за огород, на то самое место, где когда‑то сожгла старый нож, чтобы земля взяла и переработала. Огонь потрескивал, успокаивал, возвращал мир в привычное русло.
*****
— Ну что, — сказал Яшка, укладываясь на котёл и поджимая лапы. — Ещё одна душа спасена. Можно спать.
— Ещё одна, — Варвара села рядом с ним на край котла, погладила кота по голове, чувствуя, как его шерсть греет пальцы. Усталость навалилась всей тяжестью, но в ней было что‑то успокаивающее, целительное. — Ты молодец. Страшно было, а ты разрядил. Как всегда.
— Это моя работа, — кот прикрыл глаза, довольно урча. — Пугать нечисть и разряжать обстановку. Ты, главное, завтра к Марфе сходи. Травы нужны. А то без полыни, как без рук. А без меня, как без головы, но это ты и так знаешь.
— Схожу, — пообещала Варвара, чувствуя, как усталость разливается по телу тёплой, тягучей волной. — Обязательно схожу.
За окном шумел ветер, приносящий аромат цветущей сирени и мокрой земли. И Варвара подумала: «Сколько ещё таких Игорей? Сколько людей, которые не знают, что подобрали чужую беду, чужую смерть, чужую тень?»
Ответа не было.
Только пуговица молчаливо грелась в ладони, и Яшка тихо мурлыкал, обещая, что завтра будет новый день и новые истории.
Страшные.
Странные.
Но живые.