Шестнадцатого числа того сурового месяца Денис Давыдов, отважный и неутомимый партизан, словно вихрь, ворвался в череду событий. Получив от графа Витгенштейна повеление — во что бы то ни стало подать руку адмиралу Чичагову чрез Борисов, — он не стал медлить. Душа его, закалённая в битвах, знала: долг превыше всего.
Борисов уже был занят Сеславиным — три тысячи французов взяты в плен, сообщение с Чичаговым открыто. Воздух звенел от напряжения, но в груди Давыдова горела решимость. Он чувствовал: впереди — новые испытания, новые схватки.
Семнадцатого числа французская армия тянулась к Зембину, а Наполеон прибыл в Камень. В это же время генерал Ланской, державший оборону у села Юрово на реке Гайне, выступил в поход. Его Белорусский гусарский полк и казаки двинулись к Плещенице — туда, где судьба могла дать шанс преградить путь неприятелю.
Денис Давыдов следил за ходом событий, вслушивался в шёпот ветра, вглядывался в дым далёких пожаров. Он понимал: каждый шаг имеет значение, каждая схватка может решить исход кампании. В сердце его жила вера в победу, а в душе — любовь к родной земле.
Между тем граф Ожаровский получил повеление наблюдать за армией князя Шварценберга. Он выступил на Воложин, прибыл в Вишнев, а затем двинулся дальше — к Лиде. Отряд генерала Кутузова шёл от Лепеля, преследуя неприятеля, словно гончая — добычу. Партизан Сеславин занял местечко Забреж с боя — и едва не поймал самого Наполеона в свои сети! Судьба вновь спасла французского императора, но казаки, словно неотвратимая стихия, продолжали настигать его повсюду.
Партия Давыдова шла своим путём: обогнала отряд графа Ожаровского около Антополья, обошла кавалерию Уварова в Логойске, прибыла в Гайну, Илию, а затем — в Молодечну. Там, в Молодечне, она догнала хвост армии Чичагова — часть павлоградских гусар и казаков под командой полковника Сталя.
Получив повеление идти прямо на Ковну, отряд Давыдова свернул на Лебеду, пришёл в Лоск, Ольшаны, Малые Солешки, Парадомин и, наконец, в Новые Троки. Там Денис Давыдов получил приказ остановиться и ожидать нового направления.
Во время этого долгого похода, когда казалось, что время застыло, словно лёд на реке, отряды русских ворвались в Вильну. Город был завален обозами, артиллерией, больными и ранеными. Каждый отрядный начальник хотел приписать себе честь занятия столицы Литовского государства. Но истина была проста: пока одни медлили, другие действовали. Тетенборн с обнажённой саблей объявил, что он первый покорил город, а Сеславин в своём донесении скромно умолчал о собственной ране, сосредоточившись на подвигах своих солдат.
«Генералу Коновницыну. С божиею помощию я хотел атаковать Вильно, но встретил на дороге идущего туда неприятеля… Я отважился на последнюю атаку, кою не мог привести к окончанию, быв жестоко ранен в левую руку; пуля раздробила кость и прошла навылет. Сумского гусарского полка поручик Орлов также ранен в руку навылет. Генерал Ланской был свидетелем сего дела. Спросите у него, сам боюсь расхвастаться, но вам и его светлости рекомендую весь отряд мой, который во всех делах от Москвы до Вильны окрылялся рвением к общей пользе и не жалел крови за отечество. Полковник Сеславин. Ноября 27‑го», — гласило донесение.
По прибытии в Новые Троки Давыдов получил новое повеление — следовать на Олиту и Меречь к Гродне. Но прежде ему предстояло явиться в Вильну для свидания со светлейшим. Дорога от Новых Трок до села Понари была тяжёлой: груды человеческих и лошадиных трупов, тьма повозок, лафетов и палубов едва оставляли место для проезда. Кучи ещё живых неприятелей валялись на снегу, ожидая холодной и голодной смерти. Путь освещали пылающие избы и корчмы — словно факелы, возвещающие избавление родины.
Первого декабря Давыдов явился к светлейшему. Перемена в главной квартире поразила его: вместо разоренной деревушки — улица и двор, затопленные великолепными каретами и санями. Толпы польских вельмож, множество наших и пленных генералов, штаб‑ и обер‑офицеров — всё это напоминало театр, где каждый играл свою роль.
Одежда Давыдова привлекла всеобщее внимание: чёрный чекмень, красные шаровары, круглая курчавая борода и черкесская шашка на бедре выделяли его среди облитых златом генералов и красиво убранных офицеров. Поляки шептались: «Партизан Давыдов». Самолюбие Дениса не могло не ощутить гордости, но он знал: главное — не внешний блеск, а дело.
Светлейший поставил перед Давыдовым задачу: идти на Меречь и Олиту, к Гродне, и постараться занять город более через дружелюбные переговоры, нежели посредством оружия. Если же мирный путь окажется недостаточным, можно прибегнуть к силе — но пленных следовало отсылать обратно, не обижая, а обласкивая.
Ожидаемый рапорт от графа Ожаровского прибыл третьего числа вечером. Прочитав донесение, Давыдов сел в сани и поскакал в Новые Троки. Сборы его никогда не были продолжительны: взнуздай, садись, пошёл — и на рассвете партия была уже на половине дороги к Меречу. В этом местечке удалось захватить огромный магазин съестных припасов, который Давыдов сдал под расписку полковнику Давыдову, а затем продолжил путь вдоль по Неману.
Восьмого числа майор Чеченский, возглавлявший авангард, столкнулся с австрийцами под Гродной. Он взял в плен двух гусаров и, следуя наставлениям Давыдова, немедленно отослал их к генералу Фрейлиху. Переговоры завязались, и после долгих прений Фрейлих решил оставить город со всеми запасами. Чеченский вступил в Гродно, занял улицы, поставил караулы при магазинах и госпиталях.
Тринадцатого числа вечером Давыдов получил повеление идти на Ганьондз. Партия выступила немедленно, но сам Денис из‑за болезни вынужден был остаться в Гродно на пять дней. В это время в город прибыла кавалерия генерал‑лейтенанта Корфа, а затем и пехота генерала Милорадовича. Давыдов сдал магазины и госпитали Корфу и остался в городе до выздоровления.
О Милорадовиче Денис не мог не вспомнить с улыбкой: прибыв в Гродно, тот увлёкся перепиской с графиней Орловой‑Чесменской. Целые дни он писал ответы на её письмо с драгоценной саблей, а управление городом и корпусом почти остановилось. Беспорядок достиг высшей степени, пока Милорадович не подписал эпистолу и не умчался на бал.
Переступив за границу России, Давыдов увидел: каждый его подчинённый награждён троекратно, а он сам — забыт. Не имея посредника, который мог бы рекомендовать его к награждению, Денис решился напомнить о себе светлейшему:
«Ваша светлость! Пока продолжалась Отечественная война, я считал за грех думать об ином, чем об истреблении врагов отечества. Ныне я за границей, то покорнейше прошу вашу светлость прислать мне Владимира 3‑й степени и Георгия 4‑го класса».
В ответ он получил пакет с обоими крестами и письмо от Коновницына. Денис понимал: мог бы попросить Георгия 3‑го класса, но высокое мнение об этом ордене удержало его. «Как осмелиться было требовать полковнику тот орден, который ещё тогда носим был: Остерманом, Ермоловым, Раевским, Коновницыным и Паленом!» — размышлял он.
В Соколах Давыдов остановился по повелению генерал‑адъютанта Васильчикова, а затем получил новый приказ — следовать в Ганьондз для соединения с корпусом генерала Дохтурова. Вскоре его партия поступила в состав главного авангарда армии, препорученного генералу Винценгероде. Так, став начальником авангарда главного авангарда, Денис Давыдов сошёл с партизанского поприща — но память о его подвигах осталась в сердцах тех, кто знал цену мужеству и верности долгу.
Конец саги
Все части про Дениса Давыдова читайте в этой подборке: https://dzen.ru/suite/7746a24e-6538-48a0-a88f-d8efe06b85ae