С приездом мужа странные явления прекратились.
Как по волшебству. Как будто кто-то невидимый щёлкнул выключателем — и тьма рассеялась. На втором этаже больше никто не ходил. Стены молчали — ни скребка, ни шороха, ни протяжного стона половиц под невидимой тяжестью. Дом вдруг стал обычным, уютным, почти гостеприимным. Он пах деревом и летом, а по ночам было слышно только сверчков да редкие всплески совиного уханья где-то в глубине леса.
Мы спокойно отдохнули оставшиеся дни отпуска.
Муж жарил шашлыки, мы купались в ближайшей речке, дочка плела венки из одуванчиков и бегала за стрекозами. Всё было так, как я мечтала. Даже лучше. Я почти убедила себя, что те три ночи мне приснились — тяжёлый, липкий сон, навеянный усталостью и слишком большой порцией деревенской тишины.
Почти.
Но дочка стала странной.
Она, всегда такая звонкая, непоседливая, вечно тарахтевшая без умолку, вдруг сделалась тихой. Не капризно-молчаливой, нет — другой. Глубокой, как колодец. Она перестала задавать вопросы — те бесконечные детские «почему?», от которых иногда кружится голова. Вместо этого она подолгу сидела в углу гостиной, на старом продавленном кресле, подобрав под себя ноги, и смотрела в одну точку на стене.
Я проследила за её взглядом. Ничего. Обои в цветочек, пятно от солнца, трещинка, похожая на молнию. Обычная стена. Но дочка смотрела на неё так, будто там, за слоем краски и штукатурки, разворачивался целый мир — невидимый мне, но совершенно реальный для неё.
Она стала много рисовать.
Раньше она рисовала радуги, кошек, наш старый дом с красной крышей и обязательно — солнце в правом верхнем углу. Теперь всё изменилось. Она рисовала только один дом — наш, дачный, тот самый. Но каждый раз по-другому. То окна были закрашены чёрным, так густо, что карандаш ломался, продавливая бумагу. То из трубы шли не клубы дыма — а перевёрнутые человеческие лица, сплетённые в длинную, извивающуюся цепочку. То стены дома оказывались прозрачными, и внутри, в каждой комнате, виднелись маленькие фигурки — слишком много фигурок для такого небольшого дома.
Однажды я не выдержала.
— Что это, доченька? — спросила я, присаживаясь рядом с ней на пол. Старалась, чтобы голос звучал мягко, но что-то внутри сжималось в холодный узел.
Она не подняла головы. Продолжала штриховать — ровно, спокойно, с той пугающей сосредоточенностью, какая бывает у старых мастеров или у детей, которые видят то, что взрослые разучились замечать.
— А это не лица, — сказала она. Голос её был ровным, почти скучающим. Как будто она объясняла прописную истину. — Это те, кто живёт в стенах. Они смотрят.
Она подняла на меня глаза. В них не было страха. Не было той дрожи, которую я видела в первые ночи. Только спокойствие. Спокойствие, которое пугало меня больше любых шагов.
— Они не злые, — добавила дочка после паузы, возвращаясь к рисунку. — Просто скучно им. Они одни. Никто с ними не разговаривает.
Я взяла лист из её рук. Он был тёплым — от пальцев, от напряжения, от чего-то ещё, чему я не могла найти объяснения.
— Всё, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Хватит рисовать. Идём гулять.
Дочка не спорила. Только вздохнула — тем долгим, взрослым вздохом, который так не шёл её маленькому лицу. Поднялась, отряхнула коленки и послушно пошла за мной к двери.
На улице, под солнцем, всё казалось глупым вымыслом.
Трава пахла так же сладко. Небо было таким же синим. Стрекозы вились над кустами смородины, и дочка — на минуту забывшись — побежала за ними, смеясь и размахивая сачком.
Я смотрела на неё и почти верила, что всё позади.
Почти.
Но рисунок я не выбросила. Он остался лежать на столе, и когда я вернулась в комнату, мне показалось — или на нём действительно стало на одну фигурку больше, чем было?
Я пересчитала. Четыре. Потом — пять.
Потом я отвернулась и больше не смотрела.
А вечером, когда муж уснул, а дочка тихо дышала в своей кроватке, я подошла к той самой стене — той, на которую она смотрела днём. Прижала ладонь к обоям. Штукатурка была холодной. Обычной.
Но мне почудилось — или под ладонью что-то шевельнулось?
Тихо. Осторожно. Как ответ на прикосновение.
Я отдёрнула руку и ушла спать.
Но в ту ночь мне снились стены. Все стены мира. И все они были полны глаз.
Прошло два дня. Два дня обманчивого спокойствия, за которые я почти убедила себя, что кошмар остался в прошлом. Почти.
Я проснулась от того, что мужа не было рядом.
Не то чтобы он исчез — нет, я чувствовала его присутствие. Но он не лежал, как обычно, свернувшись калачиком под боком. Он сидел. Прямо на кровати, выпрямившись, как солдатик, уставившись в одну точку на противоположной стене. Лунный свет падал на его профиль, делая лицо чужим, отлитым из бледного серебра.
— Ты чего? — прошептала я, приподнимаясь на локте. Голос прозвучал хрипло — со сна, от страха, от непонятной тревоги, которая вдруг снова запульсировала в висках.
Он не ответил. Не шевельнулся. Только губы его чуть дрогнули, когда он выдохнул:
— Тихо.
Одно слово. Но в нём было столько уверенности, что я замолчала на полуслове. Он смотрел в стену — ту самую, на которую дочка пялилась часами. Ту, где, по её словам, «жили те, кому скучно».
— Она спит, — добавил муж.
Голос его был ровным, почти монотонным. Как у человека, который повторяет услышанное.
— Кто? — спросила я, хотя внутри уже знала ответ. Знала — и боялась его услышать.
Он медленно повернул голову. Слишком медленно. Словно не хотел отрываться от созерцания пустой стены. Лунный свет скользнул по его лицу, и я увидела: он не напуган. Вообще. В его глазах не было ни тени того животного ужаса, который терзал меня все эти ночи. Только спокойствие. Спокойствие, которое пугало больше любых криков.
— Девочка, — сказал он. — Та, которая живёт на втором этаже. Она сказала, что ей пять лет.
Я замерла, боясь дышать.
— И что она любит, когда ей читают сказки, — закончил муж.
У меня внутри всё оборвалось. Будто кто-то невидимый схватил сердце и сжал — не больно, но крепко, предупреждающе. Воздух в комнате стал тяжёлым, густым, как патока.
— Ты… ты её слышал? — выдохнула я.
Муж на секунду закрыл глаза. Когда открыл — они казались чуть темнее, чем обычно. Или это лунный свет сыграл со мной шутку?
— Она давно здесь, — произнёс он. Спокойно. Буднично. Как будто объяснял, как работает стиральная машина или почему летом жарко, а зимой холодно. — Просто ты не умеешь слушать. Ты пугаешься, кричишь, читаешь молитвы. А ей нужно, чтобы с ней просто поговорили.
— Это не смешно, — сказала я, и голос мой дрожал, хотя я изо всех сил старалась держать его ровным.
— А я и не смеюсь.
Он посмотрел на меня — долго, изучающе, как на незнакомку. И в этом взгляде было что-то новое. Что-то, чего я раньше не замечала. Или не хотела замечать.
Не дожидаясь ответа, он лёг на спину, отвернулся к стене — к той самой, куда только что смотрел, — и через минуту задышал ровно. Сон пришёл к нему мгновенно, как к человеку, у которого нет причин бояться.
А я не сомкнула глаз до самого утра.
Лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась. К дыханию мужа. К тихому посапыванию дочки из соседней комнаты. К тому, как за стеной кто-то — или что-то — не шевелилось. Но слушало. Внимательно. С надеждой.
Под утро мне показалось, что я слышу детский шёпот. Тоненький, едва различимый. Он доносился не снаружи — изнутри. Из стены, которая отделяла спальню от гостиной.
— Спокойной ночи, папа, — прошептал голосок.
Я зажала уши руками и пролежала так до первых лучей солнца.
Муж проснулся бодрым и весёлым. Ничего не помнил. Или делал вид, что не помнит.
А когда я спросила его, не снилось ли ему что-то странное, он только пожал плечами и ответил:
— Снилось, что мы никогда отсюда не уедем.
И улыбнулся.
Так, как раньше никогда не улыбался.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение будет тут