Утро следующего дня я встретила с твёрдым решением. Если муж не верит — значит, надо звать того, кто обязан верить по долгу службы.
Я позвонила участковому.
Трубку долго не брали — мне показалось, что прошла вечность, прежде чем на том конце провода раздался сонный, чуть раздражённый голос. Я рассказала всё: шаги, шорохи, открывающуюся дверь, прыжки по ночам. Голос мой, на удивление, звучал ровно — сказалась бессонница, превратившая страх в какую-то тягучую, почти спокойную усталость.
Участковый посмеялся. Коротко, снисходительно — так смеются над детьми, которые боятся монстров под кроватью. Но обещал заехать. Должность обязывала.
Он приехал через два часа.
Я сидела у окна и видела, как его машина — старенький серый «уазик» — поднимает пыль на просёлочной дороге. Он вышел, поправил форменную рубашку, которая была ему слегка великовата, и направился к калитке. Молодой. Лет двадцать пять, не больше. С планшетом в руке и с тем выражением лица, которое я уже успела изучить за эти дни: вежливое скептическое терпение человека, который привык выслушивать странные жалобы от городских.
— Доброе утро, — сказал он, кивнув. — Показывайте, что у вас тут.
— На втором этаже, — ответила я, стараясь не смотреть на лестницу. — Шаги. Каждую ночь.
— Давайте проверим, — он говорил бодро, даже весело, как будто мы собирались смотреть не на пустые комнаты, а на весёлое представление. — Сейчас мы тут всё посмотрим.
Мы поднялись следом.
Ступеньки скрипели под ногами — каждая по-своему: одна тоненько, жалобно, другая басовито, как больная собака. Я шла за участковым, стараясь ступать бесшумно, хотя он, в отличие от меня, не скрывал своего присутствия: ботинки гулко отбивали шаг, планшет позвякивал металлическими уголками.
Второй этаж встретил нас запахом пыли и старого дерева.
Пустые комнаты. Три из них. Обои в цветочек — выцвевшие, пузырящиеся, с пятнами сырости в углах. Голые половицы, на которых плясали солнечные зайчики. Старая люстра без плафонов — одна лампочка перегорела, вторая тускло мерцала, создавая больше теней, чем света. Ничего. Ни стула, ни стола, ни даже забытой тряпки.
— Видите? — участковый развёл руками, и в этом жесте было столько победоносной уверенности, что мне захотелось заплакать. — Никого. Никаких шагов. Всё в порядке.
Я открыла рот, чтобы возразить, — и тут раздались шаги.
Не в комнате. Не на лестнице.
Наверху. Прямо над нашими головами.
Тихие. Отчётливые. Два шага — пауза — ещё один. Как будто кто-то маленький и осторожный прохаживался по крыше.
Участковый замер.
Я смотрела на его лицо — и видела, как медленно, неохотно, бледность выползает из-под воротника форменной рубашки, поднимается по шее, заливает щёки, добирается до мочки ушей. Он поднял глаза к потолку. Я — следом.
Ничего. Только пыльная балка да старая трещина, похожая на карту неизвестной страны.
— А чердак у вас есть? — спросил он. Голос его уже не был бодрым. Он стал тихим, почти шёпотом.
— Нет, — ответила я, чувствуя, как где-то глубоко внутри расцветает холодное, горькое удовлетворение. — Над вторым этажом только крыша.
Шаги повторились.
Теперь уже не сверху.
Из-за стены.
Будто кто-то ходил внутри перегородки, между нами и соседней комнатой. Медленно. Целенаправленно. Словно измерял расстояние шагами — от угла до угла, от угла до угла. Потом остановился. Прямо напротив того места, где мы стояли.
Участковый побледнел окончательно. Теперь он напоминал не представителя власти, а перепуганного мальчишку, который забрёл в заброшенный дом на спор. Пальцы его судорожно забегали по планшету — он что-то быстро записывал, но я видела: ручка дрожит, строчки прыгают, буквы не слушаются.
— Я… — начал он и сглотнул. Кадык дёрнулся, как загнанный зверёк. — Я займусь запросом. В архив. Надо проверить историю дома.
— Проверьте, — сказала я тихо.
Он кивнул, не поднимая глаз. Развернулся — так резко, что планшет едва не выскользнул из рук, — и застучал ботинками вниз по лестнице. Быстро. Слишком быстро для человека, который только что уверял меня, что бояться нечего.
Я вышла на крыльцо. Он уже садился в машину, хлопнул дверцей, завёл мотор с пол-оборота. Даже не попрощался.
— Спасибо за помощь! — крикнула я ему вслед. Он не ответил. «Уазик» рванул с места, взвизгнув шинами по гравию, и скрылся за поворотом в облаке пыли.
Больше мы его не видели.
Ни в тот день. Ни на следующий. Ни через неделю.
Я звонила — трубку не брали. Потом номер вообще стал недоступен, будто его не существовало никогда.
В районном отделении, куда я дозвонилась с городского, сказали, что участковый уволился. По собственному желанию. В тот самый день, когда приезжал к нам.
— А куда он уехал? — спросила я.
— Неизвестно, — ответили мне. И повесили трубку.
Я стояла у окна, сжимая телефон, и смотрела на стену, где по ночам кто-то ходил. И вдруг ясно, отчётливо поняла: участковый убежал не от меня. И не от странных звуков.
Он убежал от того, что увидел в пустой комнате. Того, чего не увидела я.
А может — того, кого он там узнал.
Вечер того же дня я встретила на крыльце. Солнце садилось за лес, окрашивая небо в густые багряные тона — такие насыщенные, что казалось, кто-то невидимый вылил на горизонт ведро крови. Дочка спала в комнате, муж возился с мангалом, а я сидела на ступеньках, сжимая в руке телефон, и смотрела на дом соседки.
Тётя Валя. Местная старожилка, которую здесь знали все и никто по-настоящему. Она появилась в этих краях двадцать лет назад — никто не помнил откуда — и с тех пор стала чем-то вроде живой легенды. Говорили, она знала каждый куст, каждую тропинку, каждую историю, которая когда-либо случалась в радиусе пяти километров. Если кто и мог пролить свет на то, что происходило в нашем доме, то только она.
Я набрала номер.
Долго не брали. Я уже хотела сбросить, когда в трубке раздался скрипучий, но бодрый голос:
— Алло?
— Тётя Валя, это вы? — спросила я. — Соседка с восьмого участка.
Пауза. Совсем короткая, но мне показалось — в ней было узнавание. Будто она ждала этого звонка.
— А, молодая, — голос её стал мягче. — С дачи, что ли?
— Да. Я хотела спросить…
— Знаю, о чём, — перебила она. И замолчала.
В трубке слышно было, как она гремит посудой — верный признак волнения. Звяканье чашек, сухое постукивание ложек, скрип открываемого ящика. Тётя Валя никогда не умела сидеть спокойно, когда разговор сворачивал в неудобное русло.
— Милая, — сказала она наконец. Голос её стал тише, будто она боялась, что кто-то услышит. — А ты разве не знала?
Сердце пропустило удар.
— Что не знала? — спросила я, и голос мой прозвучал чужим — тонким, почти детским.
Тётя Валя замялась. За окном у неё что-то упало — кастрюля, наверное, или крышка. Она выругалась тихо, по-старушечьи, и я поняла: она тянет время. Потому что то, что она собиралась сказать, не лезло на язык.
— До вас же там никого не было, — выдохнула она наконец. — Пять лет дом пустовал. Пять лет, милая.
Я молчала. Ждала.
— Прежние хозяева съехали после первой же ночи, — продолжала она. — Молодая пара. Из Москвы. Такие же, как вы — с мечтами, с планами. А наутро собрали вещи и уехали. Даже завтракать не стали.
— А почему? — спросила я, хотя уже знала ответ.
— Говорили, что там… ну, ходит кто-то, — тётя Валя понизила голос до шёпота. — По ночам. По второму этажу. И дверь открывается сама собой.
У меня похолодели пальцы. Я переложила телефон из одной руки в другую — как будто это могло согреть.
— Только они думали, что это муж хозяйки, — добавила соседка.
— Какой муж? — выдохнула я.
— А никакого, — вздохнула тётя Валя, и в этом вздохе было столько горечи, что мне захотелось плакать. — У неё мужа вообще не было. Она одна жила. С дочкой. Маленькой. Лет пяти.
Пять лет. Столько же, сколько назвала та, что жила в стенах.
— А куда они переехали? — спросила я, хотя боялась услышать ответ.
Тишина. Такая долгая, что я подумала — связь оборвалась. Но потом тётя Валя выдохнула — тяжело, с присвистом, как человек, который поднимает непосильную ношу:
— Никуда, милая. Их так и не нашли.
— Как это — не нашли?
— Исчезли. Просто исчезли. Дом открыт, вещи на месте, в холодильнике — еда. А их нет. Ни женщины, ни девочки. — Она помолчала, и я услышала, как она всхлипнула. — Только записка осталась на столе. На клочке бумаги, детским почерком.
— Что в ней было? — прошептала я.
— «Она сказала, что она моя дочка, — процитировала тётя Валя. — Я не могу её бросить».
Я опустила руку с телефоном. Трубка что-то ещё говорила — тётя Валя, наверное, желала мне спокойной ночи или советовала уехать, пока не поздно, — но я уже не слышала. Звуки расплывались, как краски на мокрой бумаге.
Я положила трубку на стол. Руки тряслись так сильно, что я не сразу попала пальцем в кнопку отбоя.
Пять лет. Девочка пяти лет. Которая любит сказки.
Я подняла глаза на стену. За ней, я знала, была гостиная, а за гостиной — комната, где дочка спала, раскинув руки, с улыбкой на лице.
Я вдруг отчётливо поняла: та девочка — та, которая ходит по ночам, — не выбирала нас случайно.
Она ждала именно нас.
Потому что у меня — дочка. Потому что у меня — муж. Потому что мы — семья. А у неё не было ничего. Только пустой дом и пять лет одиночества.
Я закрыла лицо руками. Слёз не было — они кончились ещё три ночи назад. Только холодная, липкая дрожь, которая поднималась изнутри и никак не могла остановиться.
В комнате за моей спиной кто-то тихо вздохнул.
Я обернулась. Никого.
Только тень на стене — моя собственная. И вторая, маленькая, совсем рядом.
Я моргнула — тень исчезла.
Но я знала: она там. Смотрит. Слушает. И надеется.
Надеется, что мы не уедем.
Надеется, что её не бросят. Опять.
Друзья и дорогие читатели, пожалуйста, поставьте лайк 👍🏻 на историю и напишите любой комментарий, хоть смайлик))) Это помогает показывать рассказ в рекомендациях и вы вносите свой маленький вклад в развитие канала))))
Поддержать автора можно тут https://dzen.ru/lifeandmistic?donate=true
начало тут
продолжение тут