Я молчала.
— Запросы я сделаю сама. Сегодня же. В город — в загс по месту жительства сестры, в милицию, в жилотдел. Это всё — недели. Может быть, месяц. Может, и больше — как кто будет отвечать...
Я слушала её и считала. Месяц — это уже половина срока, который дал Кузьмич. А Кузьмич сказал — «может, полтора». Получалось так, что роде как я успевала по срокам.
— А пока?
Она подняла на меня глаза. Глаза у неё были не злые.
— Пока — мальчик находится у вас фактически. Юридически он — несовершеннолетний, временно проживающий у тётки. Если в этот период к вам, не дай бог, заедет проверка из района — например, по другому делу, — и ребёнок окажется без оформленных документов, у меня будут связаны руки. Понимаете, к чему я веду?
— Понимаю.
— Я постараюсь, чтоб не заехали. Но я ничего не обещаю. У нас сейчас идёт сверка по всем районам, какой ребёнок где числится. Это не я придумала.
Она замолчала. Пододвинула к себе чистый лист, обмакнула перо.
— Записывайте, что нужно с вас. Бумагу с фермы — что вы работаете и характеризуетесь положительно. Бумагу из сельсовета — об условиях проживания, акт обследования. Заверение, что вы здоровы и судимостей не имеете. И — самое главное — любую, любую бумагу из города, которая подтверждает, что мать ребёнка скончалась. Если у вас есть хоть какой-то знакомый человек там, который может пройти и взять справку по вашему запросу, — это сократит дело недели на две.
Я записывала на полях своего листочка. Карандаш у меня был тупой, я писала криво.
— Записали?
— Записала.
— Теперь главное. — Она сняла очки. — У меня по этому ребёнку срок — шестое июля. До шестого июля либо у меня на столе лежит решение по вашей опеке, либо я обязана направить мальчика во временное учреждение, до выяснения. Это не моя злая воля, Анна Петровна. Это инструкция. Я бы и рада дать вам полгода, но у меня их нет.
Шестое июля.
Я повторила про себя это число — медленно, по слогам, чтоб запомнить наверняка. Шестое июля. Сегодня — шестое июня. Месяц.
— Я успею!
— Я очень хочу, чтоб вы успели.
***
В коридоре я не сразу села на лавку. Постояла у окна — у того самого, у которого до меня стояла та женщина с серым лицом. Теперь я понимала, чего она там стояла.
Миша вышел следом, тихо. Сел на лавку, на самый край. Сумки у него не было — мы её оставили дома, — и руки ему девать было некуда. Он положил их между колен.
Я подошла, села рядом.
— Тёть Ань.
— Что, Миш.
— Это значит — детдом? Если не успеете?
Я посмотрела на него. И поняла: вот он, тот момент, когда взрослые врут детям. Говорят — не бойся, я всё устрою, ничего страшного, ты только не думай. Дети это слышат и понимают, что взрослый сам боится.
Я не стала.
— Это значит — временное место, Миш. Не насовсем. Но до шестого июля я должна успеть бумаги собрать, чтоб ты ни в какое временное место не попал. Я успею.
— А если нет?
— Тогда я тебя оттуда заберу. Всё равно заберу. Это будет дольше и хуже, и нам с тобой будет тяжело, но я тебя заберу. Запомни сейчас. На любой случай.
Он сидел очень прямо. Я знала уже эту его прямоту — она у него заводилась, когда внутри становилось страшно. У других пацанов в такие минуты опускаются плечи, у моего — наоборот, выпрямляются.
— Хорошо, — сказал он.
И больше — ни слова.
Я смотрела на его профиль — на тонкую шею, на выступ на щеке, который у него был мамин, на ухо, которое торчало по-мальчишески, — и думала: вот сейчас он опять начнёт замыкаться. Будет молчать и не задавать вопросов. И это будет страшнее, чем если бы он плакал, кричал, дрался кулаками о лавку.
Самое страшное — не если его заберут. И если он опять перестанет мне верить. Этого я уже не вытяну.
Я положила руку поверх его рук. Он не отнял.
***
Назад мы ехали тем же ЛиАЗом — он в три уходил. В автобусе было душнее, людей больше — четверг, район отпускал по дворам колхозный люд. Мы опять сидели у окна, я опять у прохода, Миша у стекла.
Он смотрел наружу. Я — на свой листочек. Перечитывала его, наверное, в седьмой раз, и каждый раз пересчитывала, что у меня уже есть и чего не хватает.
С фермы — характеристика, дам Кузьмичу, он подпишет, у меня с ним отношения ровные. Сельсовет — туда же, акт обследования жилья — придёт зоотехник или сам Кузьмич, посмотрит избу, напишет, что условия удовлетворительные. Это всё реально за неделю.
А вот город. Городская справка по Лизе. Это — главное. Без неё всё остальное лежит мёртвым грузом.
В городе у меня нет никого. Никого. За двадцать лет я там не была ни разу. В письме соседки указан был дом и улица, но не отделение загса. Идти в район наугад я не могла — это уже не один день, а несколько, а у меня ферма, у меня Миша.
Кто? Я перебирала в голове всех, кого знала «в городе». Дальняя двоюродная — давно ушла из жизни. Подружка из техникума, Валька Панова, — вот про неё-то Миша и написал «тётя Валя», уцепился за полузабытое имя, — она и правда уехала за Урал, про неё нечего и думать. Соседка Лизки, что мне писала, — старуха, сама еле живёт, я её просить не могу, ей до загса не дойти.
И тут я вдруг вспомнила.
Я полезла за пазуху — туда, куда я с утра, выходя из избы, сунула ту самую пачку Лизкиных писем, перевязанную моей ниткой. Я её зачем-то взяла с собой, сама не знаю зачем. Может быть, чтоб у меня в районе под рукой было хоть что-то Лизкино.
Я развязала нитку прямо в автобусе, на коленях. Миша покосился, но не спросил.
Мне нужно было одно письмо. Не первое, не последнее. То, что было где-то в середине, где Лиза писала про работу. Про фабрику. Я помнила: в одном из писем был адрес фабрики и фамилия мастера, к которой Лиза была приставлена, — Лиза её упоминала тепло, как-то по-особому, не по-городскому: «Зинаида Кузьминична, она мне как старшая сестра тут, без неё бы я пропала». Я тогда, читая утром, на это место даже остановилась — и пошла дальше, не задержавшись. А сейчас вспомнила.
Я перебрала листки. Один за другим. Вот.
«…меня здесь приставили к Зинаиде Кузьминичне, она мастер на нашем участке. Сама с Тамбовщины, простая, на фабрике двадцать лет. Зовёт меня Лизонька, как мама звала. Если б не она, я б тут пропала, Анька. Работает в третью смену, живёт недалеко от меня, на той же улице, дом семнадцать, квартира четыре. Как и мой день рождения 17.04, представляешь? Муж шофёр и сын взрослый. Я к ней иногда захожу за солью, по-соседски…»
Дом семнадцать, квартира четыре. Та же улица.
Я держала листок и смотрела на эти буквы и не верила. Я их утром читала — и не задержалась. Прошла мимо. Это был живой человек в городе, который Лизу знал. И до которого можно — если очень и очень повезёт — дописаться. Или дозвониться через колхозный телефон. Или попросить кого-то из района при случае.
Если эта Зинаида Кузьминична жива. Если она ещё там. Если она вспомнит. Я свернула листок, отдельно от других, и сунула обратно за пазуху — поближе к телу, чтоб не потерять.
Миша смотрел на меня. Лицо у него было сосредоточенное.
— Миш.
— Что?
— У меня для тебя одно имя есть.
— Какое?
— Зинаида Кузьминична. Запомни. На случай если я забуду.
Он повернулся ко мне. В первый раз за час повернулся.
— Это кто?
— Это, может быть, тот человек, который нам с тобой поможет. А может быть, и нет. Но больше у нас пока никого нет.
Он смотрел на меня очень внимательно. И вдруг — едва-едва, одним углом рта, — улыбнулся. Первый раз за весь день.
— Я запомнил.
— Повтори.
— Зинаида Кузьминична.
— Хорошо.
Я отвернулась к окну. Поле бежало мимо — уже зелёное, влажное от вчерашнего дождя, в полосах тумана у дальнего леса. Я смотрела на это поле и считала про себя: шестое июля. Месяц. Тридцать дней, из них восемь — с автобусом, шесть рабочих дней на ферме в неделю, два автобуса в город — нет, в район, в город я никак не успею сама, надо просить, надо думать кого.
***
В Ново-Покровку мы вернулись затемно. В деревне уже горели окна — кое-где жёлтым, у кого побогаче — белым электрическим. У наших ворот никто нас не караулил: видимо, Таисия за день нашлёпалась языком и на сегодня устала.
Я открыла калитку. Миша вошёл первым. Потом я.
В сенях он снял куртку. Я сняла платок, повесила на гвоздь — туда же, куда вешала всегда. Зашла в горницу. Зажгла лампу — электричество я в этот вечер зажигать не стала, не хотелось белого. В жёлтом было привычнее, в жёлтом легче было думать.
Я положила рядом с письмами тот, отдельный листок — про Зинаиду Кузьминичну. И ещё один листок, чистый, на котором с утра, до автобуса, я ничего не успела написать.
— Миш.
— Да?
— Сядь сюда. Поближе.
Он сел напротив, положив локти на стол. Глаза опять были внимательные.
— Слушай меня. Завтра утром я иду к Кузьмичу с двумя бумагами — характеристикой и просьбой об акте. Потом, в понедельник, я иду на ферму и говорю Марье, что мне нужно кого-то в город. У нас с фермы возят молочные пробы в район, а из района иногда машины идут в город. Я попрошу. Это — раз. Параллельно я пишу письмо в город, на тот адрес, что у нас есть от соседки. Это — два. И ещё я пишу — отдельно — в общежитие фабрики, на имя Зинаиды Кузьминичны. Авось дойдёт. Это — три. Делать всё это будем мы с тобой вместе. Ты у меня грамотный, городской, ты будешь писать конверты. А я буду диктовать и подписывать. По рукам?
Он смотрел на меня очень серьёзно.
— По рукам.
Я придвинула к нему чистый листок и протянула карандаш.
— Пиши сверху: «Зинаида Кузьминична». Большими буквами.
Он взял карандаш. Аккуратно, по-школьному, вывел: Зинаида Кузьминична.
— А внизу — «дом семнадцать, квартира четыре».
Он вывел.
— А ниже — то, что я скажу. Готов?
— Готов.
Я открыла рот, чтоб начать диктовать, — и в эту секунду на крыльце скрипнула половица. Тяжёлый, неуверенный, мужской шаг. Один. Потом другой. Потом — тихий, осторожный стук в дверь сеней. Не Кузьмичев стук — Кузьмич стучал коротко и громко, по-хозяйски. Этот — мягче, будто человек не уверен, в тот ли он дом пришёл.
Мы с Мишей одновременно посмотрели на дверь.
Я медленно отодвинула карандаш. Встала.
— Сиди тут, — сказала я Мише негромко. — Я открою.
Я пошла к двери, и пока шла — три шага по горнице, через порог в сени, ещё два по сеням, — у меня в голове пронеслось всё сразу: и шестое июля, и районная женщина, и пустой лист на столе, и Зинаида Кузьминична, и Мишины глаза в автобусе.
Я взялась за щеколду и подумала только одно:
Не сегодня. Только не сегодня. Дайте нам хотя бы до утра.
И открыла...
Продолжение:
Как думаете, что будет в следующей серии?
Спасибо за ваши тёплые слова! Радостно видеть, что мои труды нравятся читателям. Ваша Мара