Утро в доме Варвары начиналось с наглого урчания, которое не спутаешь ни с чем другим, и с ощущения, что подушка стала тяжелее, чем была вечером: на ней теперь лежал не один человек, а человек плюс несколько килограммов серой, облезлой, но невероятно самоуверенной шерсти.
— Слезь с моей подушки, облезлый, — проворчала Варвара, открывая один глаз и тут же зажмуриваясь от утреннего солнца, которое било прямо в окно, пробиваясь сквозь ситцевые занавески.
Яшка сидел на её волосах, будто специально выбирая самое неудобное место, нагло урчал и делал вид, что так и надо, что он здесь главный, а она, Варвара, всего лишь тёплое место для лежанки.
— Ты вставай, — сказал он, выпуская когти и слегка массируя её макушку: это должно было изображать ласку, а на деле было обычным кошачьим шантажом. — Куры уже орут, на забор влезли и горланят, будто им зарплату не заплатили. Огород ждёт, сорняки, между прочим, не дремлют, они за ночь на метр вымахали, я сам видел. А ты нежишься. Стыдоба.
— Кому я нужна с утра пораньше? — простонала Варвара, пытаясь выдернуть волосы из‑под кота. Но Яшка, будто специально, переступал с лапы на лапу, следуя за её движениями.
— Всем, — кот спрыгнул на пол с грацией мешка с картошкой (в последнее время он набрал вес на колбасной диете и уже не приземлялся так бесшумно, как раньше) и потрусил к выходу, высоко поднимая хвост. — Ты теперь важная птица. Ведьма, ёлки‑палки. К тебе очередь записывается. Вон, вчера ещё одна звонила, пока ты спала. Я взял трубку, сказал — перезвоните завтра. Вежливый кот, культурный.
Варвара грустно вздохнула, выбралась из‑под одеяла, натянула халат и поплелась на кухню, шаркая тапками по холодным половицам.
Она заварила чай из старых запасов, что прихватила из отцовского дома и теперь берегла: новые травы ещё не набрали силу, а мята в шкатулке была на исходе. Вышла на крыльцо, щурясь на солнце, которое уже поднялось достаточно высоко, чтобы слепить глаза, но ещё не начало припекать по‑настоящему. Воздух был прозрачен и свеж, роса блестела на листьях, словно рассыпанные бриллианты.
Огород зеленел буйно, нагло, с такой силой, что превращает каждую невскопанную грядку в джунгли за одну ночь. Сорняки лезли с утроенной силой, будто назло: земля, обиженная на Варвару за то, что она её тревожит, решила отомстить самым простым способом: задушить культурные растения в объятиях пырея и лебеды.
Та пёстрая курица, «странная», как называл её Яшка, сидела на заборе и смотрела на Варвару немигающим чёрным глазом. В нём, казалось, застыло что‑то древнее и понимающее, будто птица знала о мире больше, чем положено курице.
— Чего уставилась? — буркнула Варвара, отхлёбывая чай и чувствуя, как мятное тепло разливается по животу.
Курица моргнула медленно, как будто делала над собой усилие, и отвернулась, принялась клевать какую‑то мошку на заборе, делая вид, что ничего не произошло.
— Я тебе говорил, — сказал Яшка, выходя следом и садясь на верхнюю ступеньку крыльца, чтобы было лучше видно двор. — У неё взгляд как у Тамары Васильевны: пустой, тяжёлый, и пахнет от неё не курицей, а чем‑то старым, забытым. И вообще, у нас проблемы.
— Какие? — Варвара опустилась на ступеньку рядом с котом, поставила кружку на доски и потянулась, хрустнув позвоночником.
— Соль кончилась, — сказал Яшка, облизывая лапу. — Та, которую ты держала для обрядов. И полынь в шкатулке была последняя, та, что сожгла у Пашки. Если завтра кто‑нибудь придёт, нечем будет работать.
Варвара крякнула с чувством глубокой досады. Без соли и полыни она чувствовала себя голой, как рыбак без удочки. Работа с порчей на одиночество вымотала её до такой степени, что руки ныли, голова гудела, а зеркало в прихожей пришлось закрывать тряпкой наглухо: по ночам оно продолжало жалобно вздыхать, как старая женщина, которая никак не может уснуть и всё вспоминает свою молодость. В груди поселилось неприятное ощущение, будто что‑то осталось незавершённым, какой‑то тонкий след, который тянулся от зеркала куда‑то вдаль, в тёмные уголки мира.
— Ладно, — сказала она, допивая чай и ставя кружку на ступеньку. — Сегодня съезжу в город, куплю. Травы заодно присмотрю по лугам. А утром на огород. Надо хоть пару грядок прополоть, а то они нас заживо съедят.
— И кур покорми, — напомнил кот, косясь на пёструю, которая по‑прежнему сидела на заборе, но уже делала вид, что её интересует только собственное перо. — А то они меня сожрут, если я к ним зайду. Вон та, рыжая, уже поглядывает на меня с голодным интересом.
— Ты же их ненавидишь, — Варвара усмехнулась, поднимаясь и отряхивая халат.
— Вот именно, — кот зевнул, показав клыки. — Поэтому боюсь. Ненависть и страх — плохие соседи.
Варвара усмехнулась, зачерпнула зерна из мешка, стоящего в сенцах, и пошла к курятнику, шаркая тапками по ещё влажной от росы траве. Пёстрая курица спрыгнула с забора и потрусила за ней, как собачонка: не отставала, не забегала вперёд, просто шла сбоку, метрах в двух, и смотрела своими чёрными, немигающими глазами.
— Отстань, — сказала Варвара, не оборачиваясь.
Курица не отстала. Она стояла у курятника, пока Варвара сыпала зерно в кормушку и проверяла, не завелись ли крысы под полом, и смотрела не на зерно, не на других кур, а на Варвару. И что‑то в её взгляде было… понимающее. Слишком понимающее для курицы.
— Ты меня пугаешь, — призналась Варвара, поворачиваясь к пёстрой. — Серьёзно. Если ты не перестанешь так на меня смотреть, я подумаю, что ты — не курица.
Курица быстро моргнула и отошла в сторону, смешалась с остальными, начала клевать зерно, как обычная, ничем не примечательная несушка.
Яшка с крыльца наблюдал, нахохлившись, и, когда Варвара вернулась, повторил своё любимое:
— Я же говорил. Ошибка века — эти куры.
Варвара только покачала головой, но в глубине души ей стало не по себе. Что‑то в этом утре было не так. Она глубоко вдохнула свежий воздух, пытаясь отогнать тревожные мысли.
*****
Закончив с хозяйством: куры накормлены, яйца собраны (три штуки, одно с тонкой скорлупой, почти прозрачной), огород полит из шланга, который Варвара наконец‑то починила (хотя вода всё равно била из трёх дырок), Варвара села завтракать. На столе была яичница из двух свежих яиц, хлеб с маслом и мятный чай, уже второй за утро. Тепло от кружки согревало ладони, а запах мяты успокаивал, напоминая о лете, когда отец учил её собирать травы.
Яшка тёрся о её ноги и настойчиво требовал колбасы, как заправский вымогатель. Варвара отрезала ему толстый кусочек и положила на край стола.
— Жирный будешь, — сказала она, глядя, как кот с урчанием вгрызается в колёсико.
— Буду, — согласился Яшка, жуя и довольно щурясь. — А чего мне худеть? Я в самом расцвете сил. И вообще, ты сама говорила: «нормальный кот должен иметь бока». Или не ты? Неважно.
И вдруг, в тишине утра, когда за окном только птицы щебетали да ветер шелестел листьями старой яблони, зазвонил телефон.
Это был старый дисковый аппарат, который Варвара поставила в прихожей. Он никогда не звонил и Варвара вздрогула, когда этот дребезжащий, механический звук разорвалл тишину. В груди что‑то ёкнуло: нехорошее предчувствие, будто кто‑то постучал в дверь в полночь.
Варвара вытерла руки о полотенце, сняла трубку. Ладонь слегка вспотела.
— Алло?
— Варвара? Это Светлана Кравцова, соседка, — голос в трубке был громкий, с той особенной ноткой, которая означает «я знаю всё про всех и сейчас поделюсь самым важным». — Вы меня, может, не помните, я в магазине работаю, мы с вами говорили, когда вы хлеб брали. Тут у нас семейка одна… Логиновы, с улицы Заозёрной, за церковью. У них беда. Двери хлопают, вещи падают, ребёнок ревёт, муж говорит, сквозняк, а какой сквозняк, когда окна закрыты? Я им сказала, что вы помогаете, и они просят приехать. Прямо сегодня, если можно. Дочка у них маленькая, Катя, плачет всё время, на улицу боится выходить. Жалко девчонку.
Варвара посмотрела на Яшку, который сидел на столе, вылизывал лапу и делал вид, что не слушает, но уши его торчали вперёд, как локаторы. В животе неприятно заныло от предчувствия чего‑то тёмного, будто она вот‑вот ступит в болото, где под ногами нет дна.
— Когда? — спросила она, чувствуя, как пуговица в кармане халата слабо, едва заметно потеплела.
— Да хоть сейчас, — обрадовалась Светлана. — Они в синем доме, с резьбой, за церковью. Не перепутаете. Там калитка зелёная, и скамейка у забора. Спросите Надежду — это хозяйка.
— Ладно, — вздохнула Варвара, понимая, что день, который начинался как выходной, превращается в рабочий. Она ощутила смесь досады и странного, почти детского азарта. — Буду через час.
Она положила трубку, постояла секунду, глядя на чёрный, потрескавшийся пластик телефона, и повернулась к коту.
— Ну что, — сказал Яшка, спрыгивая со стола. — Поехали. Только ты меня неси. Я пешком не ходок, а у тебя плечи широкие, выдержишь.
*****
Дом Логиновых стоял на тихой, заросшей сиренью улице за церковью с зелёным куполом, которая казалась игрушечной на фоне соснового бора. Сам дом был синим, с белыми наличниками, аккуратным, как картинка из советского журнала: резные ставни, крыльцо с точёными столбиками, палисадник с пионами, которые уже отцветали и роняли лепестки на землю. Но даже в этой идиллии Варвара уловила что‑то тревожное, будто сама природа затаила дыхание.
Уже у калитки Варвара почувствовала неладное. Не то чтобы она увидела что‑то конкретное, просто воздух стал другим. Более плотным, тяжёлым, будто кто‑то налил в него невидимого сиропа. И запах сладковатый, похожий на запах старых, пожелтевших фотографий, которые долго лежали в сыром подвале. От него к горлу подступала тошнота, а в висках начинало пульсировать.
— Слышишь? — спросила она кота, который сидел у неё на плече, вцепившись когтями в ткань куртки, чтобы не упасть.
Яшка принюхивался, втягивал воздух маленькими, короткими порциями, как заправский дегустатор, и морщился. Его усы дрогнули, а глаза сузились.
— Запах, — сказал он наконец, и в его голосе не было привычной ворчливости. — Как в старом шкафу, где умерла бабка. Пыль, тлен, и ещё что‑то сладковатое. Не гниль, нет, сладкое. Недоброе. Такое бывает, когда кто‑то не уходит после смерти. Виснет на вещах, как мёд на мухе.
— Зеркало? — спросила Варвара, вспомнив свой недавний опыт. В памяти всплыла тень с петлёй на шее, и по спине пробежал холодок.
— Может быть, — кот спрыгнул с плеча, приземлился у калитки и пошёл вперёд, осторожно переставляя лапы, будто пол был усыпан битым стеклом. — Увидим.
Их встретила хозяйка: Надежда Логинова, женщина лет сорока, с русой косой, уложенной венком вокруг головы, и красными, воспалёнными от недосыпа глазами. Её руки с обкусанными ногтями постоянно подрагивали, и она то и дело поправляла воротник халата, будто тот душил её. В её взгляде читалось отчаяние человека, который больше не может притворяться, что всё в порядке.
— Спасибо, что приехали, — сказала она, пропуская Варвару в дом и нервно оглядываясь на коридор. — Мы уже не знаем, что делать. Муж говорит, сквозняк, трубы старые, дом оседает. А я вижу, что не сквозняк. И дочка моя, Катя, она маленькая, она врать не умеет, говорит: «Мама, там кто‑то есть».
— Рассказывайте, — попросила Варвара, оглядываясь и чувствуя, как пуговица в кармане становится теплее, будто настраивалась на нужную волну. В груди нарастало знакомое ощущение: мир вокруг неё снова приоткрывал свои тёмные тайны.
Дом был добротным: чисто, светло, пахло деревом и сушёными яблоками, в красном углу висели иконы в серебряных окладах, на подоконниках стояла герань. Но воздух стоял тяжёлый, давил на уши, глаза, грудную клетку, как перед грозой. И в этом воздухе, вопреки чистоте и порядку, чувствовалось чьё‑то незримое присутствие, как будто кто‑то стоял за спиной и дышал в затылок. Варвара невольно обернулась, но никого не увидела.
— Началось неделю назад, — Надежда говорила быстро, глотая окончания, будто боялась, что если не успеет выговорить всё сейчас, то потом не сможет. — Двери стали открываться сами. Сначала думали на ветер. Но ветра нет, а дверь в спальню, хлоп! — и открыта. Закроешь, через минуту снова. Потом вещи падать начали. Чашки из шкафа вылетели, я сама видела, они стояли ровно, и вдруг, как выстрел, все три на пол. Картина со стены упала, портрет свекрови, между прочим. А вчера… вчера дочка моя, Катя, четыре года ей, зашла в свою комнату и заорала так, что у меня сердце остановилось. Говорит: «Там дядя стоит». А никого нет. Пустая комната.
— Где комната? — спросила Варвара, уже зная ответ. Её пальцы непроизвольно сжались, а пуговица в кармане стала почти горячей.
— Вторая справа по коридору. Мы Катю оттуда забрали, теперь она в гостиной спит, на раскладушке. Но она боится. И я боюсь. Муж, он мужик, он не верит, но я вижу, что и ему не по себе. Он теперь в гараж свой уходит, до ночи там возится.
Из глубины дома донёсся глухой, тяжёлый хлопок, будто где‑то с силой захлопнули дверь, хотя ни ветра, ни сквозняка не было.
— Вот, — сказала Надежда, и лицо её побелело. — Видите? Само. Каждые полчаса.
Варвара кивнула, попросила Надежду подождать в прихожей, а сама пошла на звук в глубину дома, где коридор сужался, а стены становились темнее, будто краска выцвела не от времени, а от чего-то другого. Яшка, ворчащий что-то про «вечно эти люди с проблемами, никакого покоя от них», бесшумно трусил следом.
*****
Комната оказалась небольшой детской с обоями в зайчиков: серые зверьки с длинными ушами прыгали по светло‑зелёному полю. У окна стояла детская кроватка, застеленная синим одеялом, на полках аккуратно расставлены игрушки: плюшевый медведь, кукла в розовом платье, деревянная лошадка‑качалка. Всё выглядело так, будто здесь только что играли, будто ребёнок вот‑вот вернётся и продолжит игру.
На стене висело большое зеркало в резной деревянной оправе. Рама была искусно вырезана: виноградные гроздья, листья, какие‑то странные звери с человеческими глазами. Яшка, как только переступил порог и ощетинился, шерсть встала дыбом от холки до кончика хвоста, спина выгнулась, и он зашипел так, как шипят только очень испуганные или очень злые коты.
— Это оно, — сказал он, не скрываясь и не понижая голоса, потому что в этой комнате прятаться было не от кого, та, кого они искали, уже знала, что они пришли. — Зеркало. Оно пахнет.
— Чем? — спросила Варвара, хотя уже догадалась. Сердце сжалось, а в груди разливалась тяжесть, которая всегда появлялась перед чем‑то недобрым.
— Смертью, — кот глянул на пол — Недавней. Год‑два. Кто‑то очень сильно привязался к этой вещи при жизни. Смотрелся в него каждое утро, шептал что‑то, гладил раму. А когда умер, душа не ушла. Застряла в стекле.
Варвара подошла ближе, чувствуя, как холод исходит от зеркала, она уже знала этот озноб по ножу в огороде и по углу в комнате Пашки. В отражении была она сама, бледная, с тёмными кругами под глазами, с выбившейся прядью волос. Но за её спиной, в глубине зеркала, что‑то шевелилось. Бесформенная тень, серая, как дым.
— Откуда зеркало? — спросила Варвара у Надежды, которая стояла в дверях, боясь переступить порог.
Та побледнела ещё сильнее, так, что веснушки на носу стали похожи на тёмные пятна.
— Это… это свекровь привезла. Год назад. Сказала что оно старинное, дорогое, семейная реликвия, из дома её матери. Я не хотела в детскую, говорила, давайте в зал или в спальню, но она настояла: «Пусть Катя растёт красивой, пусть на себя любуется». Я не посмела спорить. Она женщина была властная, не терпела возражений.
— Свекровь жива? — спросила Варвара, хотя ответ уже знала, когда задала этот вопрос.
— Нет, — Надежда отвела глаза, посмотрела в угол, где стоял плюшевый медведь с оторванной пуговицей вместо глаза. — Умерла два месяца назад. Рак. Быстро, за три недели. А зеркало осталось.
Яшка прыгнул на старый комод, понюхал раму зеркала, чихнул и сказал тихо, чтобы слышала только Варвара:
— Бабка в нём жила. При жизни привязалась, смотрелась каждое утро, наговаривала на красоту, на здоровье, на то, чтобы сын её любил и слушался. А когда умерла, не ушла. Осталась в стекле, как муха в янтаре. Теперь она здесь хозяйкой себя считает. Нельзя такие вещи в дом, где дети. Детская комната — это место, где человек растёт, где его душа мягкая, открытая. А тут старая, злая, ревнивая сущность. Она и пугает девочку, и дверьми хлопает, и вещи роняет, внимание привлекает, силу свою показывает.
— Что делать? — спросила Варвара, уже зная ответ.
— Убирать. Выносить, — кот почесал лапой за ухом, задумался. — Только не просто так, а с обрядом. А то оно не отпустит. Привяжется к кому‑нибудь из домашних и пойдёт по кругу. Сначала ребёнок, потом мать, потом муж. А там и до беды недалеко.
*****
Варвара попросила Надежду выйти с дочкой в сад, под яблони, подальше от дома.
— И мужа заберите, если он в гараже, — добавила она. — Никому не входить, пока не скажу. Даже если будете слышать странные звуки.
Надежда покорно кивнула, вывела из гостиной маленькую, большеглазую девочку с косичками и розовым бантом, которая испуганно жалась к материнской юбке, и вышла на улицу, тихонько притворив за собой дверь.
Через минуту в доме стало так тихо, что слышно было, как в гостиной тикают часы с кукушкой, как за окном шуршит листвой старая берёза, как где‑то в подполе скребётся мышь. Тишина давила на уши, будто сама комната затаила дыхание.
— Начинаем, — сказал Яшка, спрыгивая с комода и садясь на пороге детской, чтобы перекрыть выход.
Варвара достала последнюю четверговую соль для обрядов, насыпала тонкую, непрерывную линию у порога детской, от косяка до косяка, чтобы зеркальная сущность не вышла в другие комнаты, не перекинулась на Надежду или её мужа. Зажгла пучок полыни и дала ему разгореться, а потом задула, пусть тлеет, пусть дымит горько, терпко, выкуривая из комнаты чужое.
— Ну, — сказала она, глядя в тёмное, мутное стекло, в котором кроме её отражения, ничего не было видно. — Выходи. Поговорим.
Тень в зеркале зашевелилась, сначала медленно, нехотя, будто просыпалась после долгого сна, потом быстрее, агрессивнее. Она становилась плотнее, очерченнее, приобретала женские, сгорбленные, с острыми плечами и длинными, костлявыми руками формы.
Из глубины донёсся скрипучий, как несмазанная дверь, голос:
— Не выйду. Я здесь живу. Здесь мой дом, моя комната, моя внучка. Не тронь. Не лезь, куда не звали.
— Здесь ребёнок живёт, — ответила Варвара, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя колени дрожали и пуговица в кармане стала обжигающей. В груди билась тревога, но она заставила себя стоять прямо. — А ты — умерла. Иди в свою землю, в свою могилу, к своим предкам. Не мучай живых. Не пугай детей.
— Не пойду, — голос стал злее, выше, визгливее. — Дом мой. Сноха проклятая, увела сына, забрала его из‑под материнского крыла, в этот поганый посёлок увезла. Я тут хозяйка. И внучка моя. Я сама её выращу, сама воспитаю, не отдам этой выскочке.
Яшка, сидящий на пороге и нервно дёргающий хвостом, фыркнул так громко, что Варвара вздрогнула.
— Слышь, старая, — сказал он, повышая голос и выпуская когти, которыми царапал половицы. — Хозяйка она. В гробу ты хозяйка, а не в этом доме. Твоё время прошло. Сына ты уже вырастила, и вырастила так, что он от тебя за тридевять земель уехал, только бы не видеть. Внучку не трожь. Вали, пока вежливо просят.
Тень бросилась к краю зеркала, рванулась, как зверь на цепи, и ударилась в невидимую стену соляной линии, которая горела теперь серым, пепельным светом. Она зашипела так, что стёкла в окне задребезжали, и откатилась обратно в глубину.
— Не выйду! — заверещала она. — Не выйду, не выйду, не выйду!
— Выйдешь, — Варвара подошла ближе к зеркалу, положила ладонь на холодное, мутное стекло, чувствуя, как оно вибрирует под пальцами, как живое. Пуговица в кармане нагрелась до кипятка, стало больно бедру, но Варвара не отступила, не убрала руку. — Именем Лесниковых, что из века в век траву брали, воду шептали, порог оберегали, уходи. Туда, где тебе место. Не здесь. Не сейчас. Не в этом доме.
Она читала долго, слова лились тяжёлые, как расплавленный воск. Слова лились тяжело, нараспев, будто каждое приходилось выталкивать из себя с усилием. Варвара чувствовала, как под ладонью зеркало вибрирует всё сильнее, оно сопротивлялось, не хотело отпускать свою добычу.
Тень в зеркале корчилась, выла, металась по стеклу, как птица в клетке, её серое, бесформенное тело то сжималось в комок, то расползалось по углам, то пыталось пробить невидимую стену соляной линии. Она то шипела, то всхлипывала, то бормотала что‑то неразборчивое: старые обиды, проклятия, угрозы.
— Ты не хозяйка здесь, — твёрдо повторила Варвара, не отводя взгляда. — Ты ушла. Твой час прошёл. Отпусти этот дом, отпусти эту семью. Уходи туда, где твоё место.
Голос её звучал всё увереннее, она ощущала, как в ней просыпается что‑то древнее, почти забытое: сила рода, память крови, знание, которое передавалось из поколения в поколение. Пуговица в кармане жгла бедро, но Варвара не обращала внимания, она знала: это не боль, а подтверждение, что она на верном пути.
Тень вдруг замерла, словно прислушиваясь. На мгновение в комнате повисла абсолютная тишина, даже тиканье часов в гостиной затихло, а ветер за окном перестал шевелить листья. Затем тень медленно, неохотно начала рассеиваться. Она таяла, как дым на ветру, истончалась, теряла очертания, пока не превратилась в едва заметную дымку у самого стекла.
И в какой‑то момент, Варвара не поняла, когда именно, может, через минуту, может, через час, зеркало треснуло.
Тонкая, едва заметная паутинка прошла от верхнего правого угла до нижнего левого, и по этому разлому, как по реке, ушла последняя тень, вытекла и счезла без следа.
Стало тихо. Могильный холод ушёл, будто кто‑то открыл окно и впустил свежий, майский ветер, пахнущий цветущей сиренью и мокрой землёй. В комнате сразу стало легче дышать, словно сняли невидимую тяжесть, давившую на плечи.
— Всё, — сказал Яшка, и его шерсть постепенно опустилась, перестала топорщиться. Он потянулся, зевнул и добавил уже обычным, чуть насмешливым тоном: — Ушла. Теперь зеркало — просто зеркало. Но его лучше выбросить. Далеко. И разбить так, чтобы осколки не собирать, а закопать или в воду бросить. А раму сжечь.
Варвара отступила от зеркала, выдохнула так глубоко, будто не дышала все эти минуты, и почувствовала, как пуговица в кармане медленно остывает, возвращаясь к нормальной температуре. Рука, которая лежала на стекле, онемела, и на пальцах остались белые следы. Она сжала и разжала кулак, пальцы слушались, но в них ещё пульсировало эхо борьбы.
Она открыла дверь, вышла в прихожую, позвала Надежду.
Надежда появилась почти сразу, она стояла у окна в гостиной, прижимая к себе Катю. Девочка спрятала лицо у матери на плече и не поднимала головы. Надежда выглядела измученной: под глазами тёмные круги, губы дрожат, но в глазах уже светится робкая надежда.
— Всё кончено, — сказала Варвара, глядя в испуганные, заплаканные глаза женщины. — Зеркало надо вывезти на свалку и разбить. Желательно молотком, с одного удара, чтобы осколки разлетелись в разные стороны. А раму сжечь, в чистом поле или на берегу реки. И соль, которую я насыпала на пороге, собрать в мешочек и тоже сжечь.
Надежда смотрела на треснутое стекло, на бледное, усталое лицо Варвары, на кота, который сидел на пороге и вылизывал лапу с видом, словно только что сделал тяжёлую, но важную работу. Её губы дрогнули.
— Спасибо, — прошептала она, и в этом шёпоте было столько благодарности, что Варваре стало неловко. — Я… я не знала. Свекровь всегда была тяжёлой, властной, но чтобы такое… чтобы она и после смерти…
— Не вините себя, — Варвара устало махнула рукой, чувствуя, как ноют плечи и гудит голова. В теле разливалась приятная слабость, как после долгой работы, когда всё сделано правильно и до конца. — Просто запомните: старые вещи от умерших не берите в дом, если не знаете их историю. Особенно зеркала. Особенно те, в которые человек часто смотрелся при жизни. Они память впитывают. И не всегда добрую.
Надежда кивнула, осторожно опустила Катю на пол, полезла за деньгами в шкатулку. Варвара взяла немного на дорогу до города, на новую соль и колбасу для кота, потому что отказываться совсем было бы неправильно: так люди чувствуют себя в долгу, а долг это тоже привязка.
Яшка, уловив мысль о колбасе, тут же оживился:
— Ну что, хозяйка, — промурлыкал он, потягиваясь. — По домам? А то я, признаться, устал. И есть хочу. Очень. Прямо до дрожи в лапах.
Варвара улыбнулась впервые за день.
— По домам, — согласилась она. — И по колбасе.
*****
Они шли домой по вечерней Сосновке, когда солнце уже коснулось верхушек сосен и тени вытянулись до половины улицы, а воздух наполнился предзакатной прохладой, от которой хочется закутаться в плед и пить чай с мёдом. Яшка сидел на плече, довольно урчал и иногда тыкался носом в Варварину щёку, проверял, не замёрзла ли, не устала ли, не хочет ли присесть на лавочку.
— Хорошо поработали, — сказал он, когда они уже свернули на свою улицу и увидели вдалеке крышу своего дома. — Только полынь кончилась. И соль тоже. Теперь точно в город завтра. И без отговорок.
— Завтра, — согласилась Варвара, чувствуя, как усталость разливается по телу тёплой, тягучей волной, как после бани. — И соль купим, и травы посмотрим. Может, у бабки Марфы чего возьмём, раз она уже не работает.
— И колбасы, — напомнил Яшка, деловито почесывая лапой за ухом.
— И колбасы, — вздохнула Варвара, но без раздражения, а с тёплой усталостью, когда спорить уже нет сил, да и не хочется.
— Ну что, — сказал Яшка, когда они подошли к своей калитке и Варвара отворила её, пропуская кота вперёд. — Ведьма на закате. Красиво звучит. Как в песне.
— Д.у.р.а.к ты, — ответила Варвара без злобы, закрывая калитку на щеколду.
— Зато с тобой, — кот потёрся о её ногу, оставляя на джинсах клочья серой шерсти, и добавил, уже заходя в дом: — И колбаса будет. Обед, ужин и на завтра. Я заслужил.