Наташа услышала своё имя ещё на лестничной площадке — сквозь мамину дверь, обитую дерматином при отце. Голос Ирины, старшей сестры, бил через обивку, как через картон. «...и этот её Дима, мам — кто он вообще? Логист, на однушке. Наташка в сорок три года разменяла трёшку на Сиреневом на однушку с чужим мужиком. Ты ей скажешь или нет?»
Наташа стояла с пакетом, в котором лежала «Прага» из кулинарии на Мичурина — мама любила именно эту, с толстым слоем глазури. Сегодня маме шестьдесят семь.
Можно было развернуться. Спуститься по лестнице, сесть в машину, уехать. Но торт уже нагрелся в руках, и Наташа нажала звонок.
Открыла Катя — Иринина дочь, восемнадцать лет, в мамином фартуке. Улыбнулась виновато, как будто знала, что Наташа слышала.
— Тёть Наташ, привет. Проходи, мы стол накрываем.
В коридоре пахло жареной курицей и маминым кремом для рук — ланолиновым, из аптеки. Этот запах въелся в стены лет тридцать назад и стал частью квартиры, как паркет и жёлтые обои в прихожей.
На кухне мама резала огурцы. Ирина стояла у плиты и при виде Наташи мгновенно перестроила лицо.
— О, Наташенька! Ну наконец-то. Давай, раздевайся, мы почти всё готово.
Мама обернулась. Кивнула.
— Привет. Торт в холодильник.
Ни объятия, ни «доченька». С декабря — с того вечера, когда Наташа позвонила и сказала: «Мам, я ухожу от Олега» — мама перешла на короткие команды. Торт в холодильник. Тарелки достань. Соль передай.
Наташа убрала коробку в холодильник, вымыла руки. Достала из пакета тюльпаны — семь штук, розовые, мамины любимые.
— С днём рождения, мам.
Мама взяла букет. Понюхала. Сказала:
— В кладовке ваза, достань.
Сели около двух. Тётя Люда — мамина младшая сестра — приехала утренней «Ласточкой» из Твери, привезла два литра компота и крыжовенное варенье. Аня, Наташина старшая, написала, что задерживается — смена в кофейне до часу, потом ещё добираться.
Первые пятнадцать минут прошли нормально. Тётя Люда рассказывала про тверские цены — молоко сто двадцать рублей литр, яйца по полторы сотни за десяток, «это куда вообще катится, ну я так скажу». Ирина кивала. Мама подкладывала всем салат. Катя молча ела.
Наташа почти расслабилась. Почти.
— А Олег звонил на прошлой неделе, — сказала мама, ни к кому конкретно не обращаясь. — Спрашивал, как спина. Вежливый, как всегда. Обещал летом дачу подкрасить, крыльцо совсем рассохлось.
Наташа поставила вилку.
— Мам, вы созваниваетесь?
— А что такого? Он двадцать лет мне зятем был. Внука воспитывает. Практически один.
— Не один. У него мать через два дома живёт. И я каждые выходные к Косте приезжаю.
— Каждые выходные, — повторила Ирина, промокая рот салфеткой. — А жить с сыном — это не выходные, Наташ.
Вот оно. Началось.
Наташа налила себе компот. Тёти-Людин, кисловатый, из сухофруктов.
— Костя сам решил остаться. У него школа в десяти минутах, восьмой класс, через год ОГЭ. Переезд — другой район, другая школа, новые учителя перед экзаменами.
— Ну я так скажу, — тётя Люда покачала головой. — В наше время дети с матерью жили, и точка. А тут — мальчик четырнадцати лет с отцом. Люди-то что подумают.
— Люди подумают то, что им удобно, тёть Люд.
Ирина отодвинула тарелку.
— Наташ, давай начистоту. Мы ж тут все свои. Ну объясни мне — что тебе Олег сделал? Конкретно? Не бил. Не пил. Зарплату нёс. Квартиру оплачивал. В отпуск вас возил каждое лето.
— Ира...
— Нет, подожди. Мама ваш первый взнос добавила — триста тысяч, между прочим. Свои, отложенные. Это мама в вашу квартиру вложилась. А теперь что? Разведётесь, квартиру продадите, мамины деньги — кому?
Наташа посмотрела на мать. Мама режет хлеб. Не поднимает глаз.
— Мам, ты из-за денег?
— Я не из-за денег, — мама ответила в хлеб, не Наташе. — Я из-за того, что семья — это не игрушка. Ты двадцать лет прожила, двоих детей родила. А потом — «ухожу». И к другому. Через три месяца — к другому, Наташа.
— Через четыре.
— Какая разница — три, четыре. Порядочные женщины так не делают.
Тётя Люда закивала.
— Ну я так скажу — мужика найти в сорок три, это ещё постараться надо. Ты на сайте, что ли, познакомилась?
Наташа сжала стакан. Хотелось встать и уйти. Но тогда мама скажет: «Вот так всегда, правды слышать не хочет». И Ирина будет рассказывать потом: «Мы ей слово сказали — она убежала».
— На сайте, — ответила Наташа. — Да, тёть Люд, на сайте знакомств. Мне сорок три года, я не на дискотеку хожу.
— А Олег знал? Что ты ещё замужем — и уже на сайте сидишь?
Наташа промолчала. Потому что — да. Она зарегистрировалась за две недели до того, как съехала. Ещё жила в трёшке на Сиреневом, спала в Аниной комнате на раскладушке — Олег после её слов «я хочу развестись» перестал пускать в спальню. «Ты хочешь уйти — вот и живи как гостья», сказал он тогда. Может, он был по-своему прав. Она действительно хотела уйти. Просто она ещё не знала куда, а он уже закрыл дверь.
Через неделю она начала искать съёмную квартиру. Через две — зашла на сайт. Не за мужиком — а чтобы убедиться, что с ней можно нормально разговаривать. Что ей ответят не «ты опять тупишь» и не «что за бред ты несёшь».
Но объяснять это маме, Ирине, тёте Люде — бесполезно. Они ведь тоже по-своему правы. Четыре месяца после развода — и новый мужик. Это выглядит некрасиво. Наташа сама это понимала.
— Ну, молчит, — Ирина развела руками. — Значит, и сказать нечего.
— Ир, мне есть что сказать. Просто вы не хотите слышать.
— А что слышать-то? — Ирина повысила голос. — Что Олег плохой? Олег, который маме дачу красит? Олег, который Косте репетитора по математике нанял за свои деньги — десять тысяч в месяц, между прочим? Олег, который...
— Олег, который звонит маме и жалуется, какая я плохая. Это ты хочешь сказать? Что он до вас дошёл первый — и теперь вы все на его стороне?
Мама хлопнула ладонью по столу. Стаканы звякнули.
— Наташа. Хватит. Не бил, не пил, зарплату нёс — а тебе, видите ли, мало. Я сорок два года с вашим отцом прожила. Думаешь, мне всё нравилось? Думаешь, мне легко было? Но я терпела, потому что семья — это не про «нравится, не нравится». Все терпят. А ты у нас, значит, особенная.
Наташа хотела ответить. Но в коридоре загремел замок — Катя побежала открывать.
Аня вошла в рабочей футболке, с рюкзаком на одном плече. Двадцать лет, с утра на ногах, после смены.
— Привет всем. Бабуль, с днём рождения.
Вытащила из рюкзака маленький свёрток — бабушка развернула, внутри рамка для фотографий, деревянная, с гравировкой «Бабушке». Повертела в руках, поставила на подоконник.
— Спасибо, Ань. Красивая. Садись, поешь, мы уже почти закончили.
Аня села рядом с Наташей. Положила себе салат, кусок курицы. Ела молча. Но Наташа видела по лицу — слышит всё. Считывает. Аня с детства умела сидеть тихо и впитывать.
Ирина не стала ждать.
— Ань, а ты папу видишь?
— Вижу. В субботу к Косте ездила.
— Как он?
— Костя нормально. Четвёрку по физике получил.
— Я про папу спрашиваю.
— А что папа? Живёт.
Тётя Люда подхватила:
— Переживает, наверное. Ну я так скажу — мужику-то тоже несладко, когда жена бросает.
Аня перестала жевать. Положила вилку.
— Тёть Люд, а знаете, что папа маме говорил каждый вечер? Каждый. Что она тупая. Что без него она никто. Что если уйдёт — останется на улице с протянутой рукой. Это не я придумываю, я в соседней комнате сидела и слышала. Двадцать лет.
Тётя Люда моргнула.
— Ну... мало ли, кто что сгоряча...
— Это не сгоряча, тёть Люд. Это каждый день. Помните, вы к нам на Новый год пять лет назад приезжали? Папа при всех, при вас, при Кате — ей тринадцать тогда было — сказал маме, что она настолько тупая, что даже салат нормально порезать не может. Помните?
— Ну, он пошутил, наверное...
— Он не шутил.
Мама:
— Аня, ну хватит.
— Нет, бабушка. Не хватит. — Аня повернулась к Ирине. — Тётя Ира, мама тебе звонила в позапрошлом году. Весной. Говорила, что папа забрал её паспорт. Что она на работу устроиться хотела, а он документы запер. Помнишь, что ты ей сказала?
Ирина дёрнулась.
— Я... не помню.
— Я помню, потому что мама потом мне пересказала. «Разберётесь сами, не маленькие». Вот что ты сказала.
— У каждой семьи свои дела, Ань. Я не лезу.
— Правильно. Не лезешь. — Аня отодвинула тарелку. — А бабушка была у нас в двадцатом году. В октябре. Папа тарелку через кухню кинул, потому что мама «пересолила». Мне осколком ладонь порезало. Вот.
Она подняла левую руку и повернула ладонью вверх. Белый рубец, сантиметра три, наискось от большого пальца.
— Ты тогда у нас была, бабушка. Ты мне перекисью руку заливала. И маме сказала — «сама виновата, нечего мужика после работы нервировать».
Мама посмотрела на Анину ладонь. Отвернулась.
— Ты маленькая была. Неправильно запомнила.
— Мне было четырнадцать, бабушка. И Катя у нас ночевала в тот день. Мы потом закрылись в моей комнате и сидели, пока папа орал на кухне.
Все посмотрели на Катю. Катя сидела, сцепив пальцы на коленях. Потом подняла голову.
— Да. Мам, я тебе на следующий день рассказала. Ты сказала: «Не лезь в чужую семью».
Ирина посмотрела на дочь так, будто Катя её ударила.
— Катерина...
— Мам, это правда.
За стенкой у соседей работал телевизор. Какое-то ток-шоу — там кто-то кого-то обвинял, приглушённо, через стену.
Тётя Люда откашлялась.
— Ну я так скажу. Тарелку кинуть — это не побои, Аня. Это нервы. Мой Володя, царство небесное, тоже бывало, кулаком по столу стукнет — и ничего. Мы тридцать восемь лет прожили.
— Тёть Люд, — Аня посмотрела на неё. — Сколько надо терпеть, чтобы вам нормально стало? Ещё десять лет? Ещё двадцать? До пенсии? Или пока мама начнёт сама верить, что она тупая?
— Никто ничего не запрещает, — Ирина нашла голос, но он стал тише. — Мы просто говорим, что можно было по-другому. Поговорить. К психологу сходить. Попробовать. А не так — бац, развод, и через три месяца новый мужик.
— Через четыре, — поправила Наташа машинально.
— Через четыре. Да хоть через полгода, Наташ. Ты же понимаешь, как это выглядит?
— Я знаю, как это выглядит, — Наташа сказала тихо. — Некрасиво выглядит. Я сама знаю.
Ирина не ожидала. Открыла рот — и закрыла.
Аня встала.
— Как это выглядит? А я скажу, как это выглядит. Мама двадцать лет жила с человеком, который её ломал. А вы все — ты, бабушка, тётя Люда — знали. Видели. Слышали. И молчали. Потому что «не бил», потому что «зарплату нёс», потому что «все терпят». А теперь мама встретила нормального мужика — и вот это для вас проблема. Не те двадцать лет. Вот это.
Мама встала. Молча ушла на кухню. Через секунду оттуда зашумела вода — открыла кран, загремела посудой. Как всегда — когда разговор становился невыносимым, мама уходила мыть посуду. При отце так же было.
Ирина сидела, сложив руки на столе. Смотрела в тарелку.
— Ты довольна? Мать расстроила в день рождения.
Это она Наташе, не Ане.
— Я маму не расстраивала. Я приехала с тортом и тюльпанами. А трибунал вы устроили ещё до моего прихода, Ир. Я через дверь слышала.
Ирина впервые за весь вечер промолчала.
Наташа вошла на кухню. Мама стояла у раковины и тёрла кастрюлю, в которой варилась картошка. Кастрюля давно была чистая.
— Мам, я поеду.
Мама не обернулась.
— Мам.
— Езжай. К своему Диме, к кому хочешь. Ты же всё сама решила. Без матери, без семьи.
— Мам, я не против семьи. Я двадцать лет пыталась.
— Плохо пыталась.
Наташа прислонилась к дверному косяку. Шесть метров, кухня, в которой она выросла. Табуретки те же, клеёнка на столе новая, но рисунок такой же — подсолнухи. Мама покупает одну и ту же клеёнку двадцать лет подряд.
— Мам, ты помнишь, как я в двенадцатом году к тебе приехала с синяком на плече? Олег дверью прижал. Ты спросила — ударилась? Я сказала — ударилась. И ты кивнула. Тебе было удобно кивнуть.
Мама закрыла кран. Вытерла руки полотенцем.
— Я не хочу это слушать.
— Я знаю. Но я тебе это говорю не чтобы обвинить. Я ушла, потому что больше не могла. Двадцать лет не могла — а потом смогла. Дима тут вообще ни при чём. Я бы ушла и без него. Просто с ним оказалось, что можно жить и не бояться каждый вечер.
Мама повесила полотенце на крючок. Потом сказала — тихо, не Наташе, а куда-то в стену:
— Я с отцом вашим прожила сорок два года. Если ты думаешь, что мне было легко — ты ошибаешься.
— Я не думаю, что тебе было легко.
— Тогда зачем тычешь, что я кивнула? Я кивнула, потому что по-другому не умела. Нас не учили по-другому.
Она посмотрела на Наташу. Глаза красные. Сухие.
— Езжай, Наташа. Мне надо побыть одной.
И опять отвернулась к раковине. Открыла кран. Наташа постояла ещё секунду — мама тёрла губкой уже чистую тарелку — и вышла.
В прихожей Аня уже стояла в кроссовках, с рюкзаком.
— Я с тобой.
— Ань, можешь остаться. Бабушка расстроена.
— Позвоню ей завтра. Сейчас — с тобой.
Из комнаты вышла Катя. Посмотрела на них, сказала негромко:
— Тёть Наташ, я... Аня правду сказала. Я просто хотела, чтобы вы знали.
Из кухни — голос Ирины:
— Катерина, вернись.
Катя обняла Аню быстро, одной рукой, и ушла обратно.
Наташа пристегнулась, поправила зеркало заднего вида — Дима ездил последним, он выше на голову, зеркало всегда приходится опускать обратно. Аня села рядом, закинула рюкзак назад.
На телефоне — сообщение от Димы, отправленное час назад: «Как ты?»
Наташа набрала: «Еду домой, расскажу потом. Всё нормально». Перечитала. Стёрла «всё нормально». Написала просто: «Еду домой». Отправила.
Повернула ключ, включила поворотник и вырулила из маминого двора — мимо ржавых качелей, мимо «Пятёрочки» на углу, мимо тополей, которые уже начали выбрасывать серёжки.
Аня уткнулась лбом в боковое стекло и сказала:
— Мам, ты на «Прагу» чек сохранила? Шестьсот восемьдесят рублей за торт, который даже не попробовала.
Наташа хмыкнула. И почему-то именно от этого — от шестисот восьмидесяти рублей за «Прагу» — у неё защипало в носу. Она переключила передачу и прибавила скорость.