Автобус был старым, дребезжащим, пахло бензином и разогретой пластмассой. Юля сидела у окна, прижимаясь щекой к холодному стеклу, и смотрела, как город медленно вытекает за окно, как вода из раковины, когда вытаскиваешь пробку. Сначала исчезли высотки, потом спальные районы с одинаковыми балконами, потом промзона с ржавыми трубами.
Она не думала ни о чём. Просто смотрела в окно.
Гул мотора убаюкивал, но спать не хотелось. Хотелось сидеть вот так — и ехать. Бесконечно ехать в никуда, где никто не ждёт, не требует, не оценивает. Где нет списка дел на сегодня, нет звонков начальника, нет молчаливого упрёка в глазах мужа, который смотрит сквозь тебя, когда ты говоришь, а потом кивает и делает по-своему.
«Интересно, — подумала Юля, — он уже заметил записку?»
Она представила, как Роман вечером возвращается с работы. Снимает ботинки, ставит портфель в прихожей, идёт на кухню — есть. Не замечает ничего, потому что никогда ничего не замечает. Потом, может быть, идёт в спальню переодеться и видит, что её вещей нет. Или не видит — он никогда не знал, какие у неё вещи. Он знал, что она есть. Как холодильник, как стиральная машина — есть, работает, не ломается.
А она сломалась.
«Дзынь».
Юля улыбнулась своим мыслям. Странно — ей не было страшно. Не было стыдно. Не было даже привычной вины, которая всегда сидела где-то под ложечкой и ныла: «Ты должна, ты обещала, ты хорошая девочка». Вина молчала. Похоже, она тоже сломалась вместе со струной.
За окном потянулись редкие лесочки. Берёзы худые, кривые, с облупившейся корой, но живые. Юля смотрела на них и вдруг вспомнила одно лето. Ей семнадцать, она стоит во дворе дома, а отец говорит:
— Юленька, мы с мамой посоветовались и решили: ты пойдёшь на экономиста. Это надёжно. Будешь с дипломом, с работой, с перспективой.
Она тогда хотела сказать: «Папа, я хочу рисовать. Я хочу в художественное училище, там есть дизайн, мне это нравится». Но отец смотрел так уверенно, так твёрдо. Он бизнесмен, он знает жизнь. А она кто? Девочка, которая любит цветочки рисовать.
— Хорошо, пап, — сказала она.
Мама рядом вздохнула с облегчением: «Умница, дочка. Хорошая девочка должна слушаться родителей».
Юля тогда подумала: «А что, плохие девочки не слушаются? И что с ними бывает?» Но вслух не спросила. Хорошие девочки не задают лишних вопросов.
Автобус тряхнуло на кочке. Юля стукнулась головой о стекло и вернулась в настоящее. За окном уже не было берёз — поля, перелески, редкие деревеньки с покосившимися домами. Она ехала в Макарово. В дом, который родители подарили им на свадьбу.
«Ирония, — подумала она. — Хотели, чтобы я строила там счастливую семью. А я еду туда, чтобы эту семью похоронить».
Она закрыла глаза, и воспоминания потекли снова. Уже не остановить.
Вуз. Пять лет, которые она помнила как один длинный серый день. Лекции, семинары, зачёты, экзамены. Она училась хорошо, конечно — как иначе? Хорошая девочка не может учиться плохо. Но внутри, где-то глубоко, сидела тоска. Такая тупая, ноющая, как зубная боль, только в груди.
Она смотрела на цифры, на графики, на отчёты, и думала: «Кому это нужно? Зачем я это делаю?» А потом говорила себе: «Не выдумывай. Это нужно. Это работа. Это жизнь».
На третьем курсе она чуть не сорвалась. Подала документы на вечернее отделение художественного училища, тайком от родителей. Даже сходила на собеседование. Ей сказали: «У вас есть способности, приходите». Она вышла оттуда и шла по улице, и ей казалось, что она летит. Что ещё можно всё изменить.
Дома ждал отец.
— Юля, мне позвонили из деканата. Тебя искали, сказали, что ты пропускаешь занятия. Ты где была?
Она стояла в прихожей и смотрела на его лицо. Там не было злости. Там было что-то хуже — разочарование. Как будто она его предала.
— Я… я ходила в художественное училище, пап. Хотела попробовать…
Отец молчал долго. Потом сказал тихо, почти ласково:
— Юленька, ты уже взрослая. Но пойми: художники — это нищие. Ты хочешь нищенствовать? Ты хочешь, чтобы мы за тебя стеснялись? Мы столько в тебя вложили, а ты хочешь всё выкинуть?
Она хотела сказать: «Я не выкинуть хочу, а найти». Но не сказала.
— Извини, пап. Я больше не буду.
Мама вечером зашла в комнату, села на край кровати:
— Доченька, ты не обижайся на отца. Он же добра хочет. Просто у него такие методы — жёсткие. Но ты же знаешь, он тебя любит. И мы хотим тебе лучшей доли. Не такой, как у меня, — домохозяйкой сидеть. А настоящей, с карьерой, с деньгами. Ты поймёшь потом, спасибо скажешь.
Юля кивнула. И спрятала альбом с рисунками под кровать. Подальше.
Своё ироничное «Спасибо» она сказала сейчас. Сидя в автобусе, глядя на поля. «Спасибо, что научили меня не слушать себя. Спасибо, что сделали удобной. Спасибо, что я двадцать пять лет прожила чужую жизнь».
В горле защипало. Юля сглотнула. Плакать она не хотела — слёзы будут потом, когда-нибудь, когда она сможет себе это позволить. Сейчас нельзя. Сейчас надо ехать.
***
Пятый курс. Распределение. Отец привёз её в банк, где работал его знакомый.
— Вот, Юлия, перспективная девушка, красный диплом, будет у вас стажироваться.
Знакомый кивал, улыбался, пожимал руку. Юля стояла и улыбалась. Правильно, скромно, как учили.
А через месяц отец сказал:
— Юля, есть хороший человек. Роман. Тридцать лет, своё дело, квартира, машина. Мы с ним уже обо всём договорились. Придет в субботу к нам на ужин, познакомитесь.
Она тогда ещё пыталась:
— Пап, может, я сама?.. Может, не надо так?
Отец посмотрел удивлённо:
— Что значит «сама»? Ты что, лучше знаешь? Ты в отношениях разбираешься? Мы тебе плохого не посоветуем. Роман — надёжный человек. С ним не пропадёшь.
Мама добавила:
— И потом, Юлечка, тебе уже двадцать три. Пора. Подруги вон все замужем. А ты всё в девках сидишь. Негоже.
Роман пришел на ужин. Он оказался симпатичным, уверенным, говорил правильные слова. Смотрел на неё с интересом. Она старалась тоже смотреть с интересом.
Через полгода была свадьба. Пышная, дорогая, как любят бизнесмены. Отец сиял. Мама плакала от счастья. Роман чокался с гостями и говорил тосты про «мою прекрасную жену». Юля улыбалась, пила шампанское, и внутри у неё было пусто. Как будто она не замуж вышла, а подписала бессрочный договор об оказании услуг.
«Ну, — думала она тогда, — может, оно и к лучшему. Может, я накручиваю. Может, любовь придёт потом, со временем. У всех же приходит. Детей рожают, живут, стареют вместе. И ничего».
Любовь не пришла.
***
Автобус затормозил — остановка в какой-то деревне. Вошла бабка с корзиной, села напротив, уставилась на Юлю любопытными глазами. Юля отвернулась к окну, давая понять, что не настроена разговаривать. Бабка поняла, завозилась с корзиной.
За окном стояла лошадь. Просто лошадь у забора, привязанная к колышку, щипала траву. Юля смотрела на неё и думала: «Вот и я всю жизнь была такой лошадью. Привязанной. Только колышек был невидимый — долг, вина, обязанности. Я бегала по кругу, думала, что двигаюсь, а на самом деле — на месте. И хозяин доволен: лошадка работает, не брыкается».
Лошадь подняла голову, посмотрела на автобус и снова уткнулась в траву.
— Держись, — шепнула Юля.
***
Первый год брака. Она ещё пыталась быть собой.
— Рома, я на курсы дизайнера записалась. Буду учиться по вечерам, это недолго.
— Зачем?
— Ну, чтобы дом обставить красиво. Дачу нашу оформить.
Он пожал плечами:
— Ну, давай. Только по вечерам не задерживайся.
Она ходила на курсы и расцветала. Впервые за долгое время она делала то, что любит. Рисовала проекты, подбирала цвета, придумывала, как обыграть пространство. Преподаватель хвалил: «У вас талант, Юлия. Вам бы дальше учиться, в профильном».
Она пришла домой, загоревшаяся:
— Рома, мне предложили перевестись на профессиональные курсы, это полгода, вечером, можно совмещать с работой…
Он смотрел телевизор, ел котлету.
— Юль, ну ты чего? Какие курсы? Ты замужем, у тебя дом, хозяйство. Потом дети пойдут. Кому это надо? Рисуй себе для души, если хочешь. А профессия у тебя есть — экономист. Не выдумывай.
Она замолчала. Опять.
И больше не просила.
***
Автобус катил дальше. Солнце поднялось выше, стало жарко, Юля сняла кофту, подставила руку солнечному лучу. Кожа белая, городская, с голубыми венами. Никогда не любила своё тело. Оно было просто инструментом — носило одежду, готовило еду, убирало, иногда выполняло супружеские обязанности. Для себя она его не замечала.
«А теперь в нём рак, — подумала она. — Где-то в горле. Не могла ничего сказать поперек другим, вот и встало комом… Тело сказало: «Хватит. Я устало. Я болею. Заметь меня». И я заметила. Только поздно».
Или не поздно? Она не знала. Врач говорил про шансы. Но Юля не хотела думать про шансы. Она хотела думать про то, как пахнет земля в саду, как поют птицы по утрам, как скрипит крыльцо под ногами. Всё, что она помнила из детства.
Она достала из сумки блокнот Кати с засохшими цветами, который кинула в последний момент. Открыла наугад. Между страниц — ромашка, пожелтевшая, хрупкая. Рядом Катиным детским почерком: «Мама, мы нашли это на поляне за домом. Я хочу такой же сад, когда вырасту».
Юля зажмурилась.
Катя. Дочь, которую она родила «потому что пора». Которую любила — да, любила, как умела. Но всё время была в беге: работа, дом, муж, родители, свекровь, отчёты. Катя росла с нянями, с бабушками, с секциями. Юля водила её на кружки, проверяла уроки, покупала лучшие вещи. Но когда Катя в старших классах плакала ночью от того, что мальчик не позвонил, Юля не знала, что сказать. Она сама забыла, как это — плакать из-за мальчика.
«Я её не научила быть счастливой, — подумала Юля. — Я научила только быть хорошей. Как я сама».
Она закрыла блокнот, спрятала обратно в сумку.
За окном пошёл лес. Высокий, сосновый, пахнущий смолой даже сквозь закрытое окно. Юля вдохнула полной грудью и вдруг почувствовала, как в груди что-то разжимается. Узел, который она носила в себе годами, — он начал распускаться. Медленно, по ниточке.
«Я еду домой, — подумала она. — Впервые я еду домой. Не в квартиру, не в гости, не к обязанностям. Домой. К себе».
— Девушка, а вы далеко? — спросила бабка напротив.
Юля повернулась и улыбнулась — впервые за долгое время просто так, незнакомому человеку.
— Далеко. Очень далеко. Туда, где меня никто не ждёт.
Бабка покивала, будто поняла что-то своё.
— Ну, значит, к себе едешь. Это хорошо. К себе надо ехать, пока не поздно.
Юля смотрела на неё и думала: «Откуда она знает? Откуда деревенская бабка знает то, что я сорок пять лет понять не могла?»
***
Автобус мерно покачивало, гул мотора стал ровным и тягучим, как колыбельная. Юля прикрыла глаза, но не провалилась в сон, а скорее соскользнула в него — мягко, без границы, как в тёплую воду. Голова откинулась на спинку сиденья, руки расслабленно легли на сумку, и реальность начала таять, уступая место другому миру.
Ей снилась Индия.
Она сидела на берегу реки — мутной, медленной, с коричневой водой, в которой плавали лепестки цветов вперемешку с мусором. Лепестки были нежные, шафрановые, розовые, белые, а мусор — пластиковые стаканчики, обрывки пакетов, какие-то тряпки. И то и другое плыло рядом, касаясь друг друга, переплетаясь в странном танце.
«Это я, — подумала Юля во сне. — Я плыву в этом потоке. Такой же мелкий лепесток, который не замечает мусора рядом. Плыву, и плыву».
Вокруг было жарко, влажно, воздух дрожал от зноя. Пахло чем-то сложным, незнакомым — она не могла разобрать, чем именно, но запах заполнял лёгкие, проникал в каждую клеточку.
Звякнула монета. Юля опустила глаза и увидела перед собой жестяную банку, а в ней — несколько мелких монет. Чьи-то руки бросили подаяние. Она подняла голову и встретилась взглядом с женщиной в выцветшем сари, которая сидела напротив неё на корточках. Женщина была смуглой, почти чёрной от загара, с глазами, в которых светилось что-то знакомое.
«Это же я, — поняла Юля. — Это я сижу и прошу милостыню».
Она посмотрела на свои руки — тёмные, в пыли, с обломанными ногтями. На теле дешёвое сари, рваное по краю, выгоревшее на солнце. На ногах — стоптанные сандалии, сквозь которые видна грязь.
И ей не было стыдно.
Наоборот — было легко. Пусто и легко. Как будто с неё сняли всю одежду, все слои кожи, все роли, все «надо» и «должна», и оставили только эту — сидящую на корточках у грязной реки, с монетами в банке, свободную.
Она встала и пошла по улице. Узкой, грязной, оглушительно шумной. Мимо неслись рикши, сигналили машины, орали водители, пытаясь перекричать визг клаксонов. Кто-то торговал овощами, кто-то чинил велосипед, кто-то спал прямо на тротуаре, завернувшись в тряпку. Коровы бродили между людьми, никого не боясь, жуя что-то своё, коровье.
Пахло тысячей запахов, смешанных в один — благовония и жареная еда, цветы и гниющая плоть, пот и пряности, коровий навоз и дешёвые духи. Безумный парфюмер смешал всё в одном флаконе, и этот запах назывался Жизнью.
Юля шла и не брезговала. Не морщила нос. Не пыталась обойти грязь — просто перешагивала, когда нужно, и шла дальше. Ей было всё равно.
Навстречу двигалась процессия. Люди в оранжевых одеждах — ярких, новых у одних, выцветших и рваных у других. Они танцевали, пели, играли на барабанах, и лица у них были такие счастливые, будто они знали какой-то главный секрет, который никому не рассказывают.
Кто-то схватил Юлю за руку и втянул в круг.
Она закружилась с ними. Сначала неуклюже, не понимая движений, а потом тело само вспомнило то, чего никогда не знало. Она танцевала и чувствовала, как в груди разгорается что-то тёплое, живое, настоящее. Она смеялась — впервые за долгие годы настоящим смехом, не для кого-то, а просто потому что хотелось смеяться.
А потом она остановилась и поняла: она дома. Не там, где родилась и выросла, а там, где её душа наконец-то выдохнула.
Рядом с ней стояла та самая женщина в выцветшем сари — её вторая, индийская, версия.
— Ты знаешь теперь? — спросила женщина.
— Знаю что?
— Что значит быть живой.
Юля посмотрела на свои руки — они снова стали белыми, городскими, с аккуратным маникюром. На ней было её платье, её туфли, её лицо. Но внутри осталось что-то от той, другой.
— Я хочу узнать, — сказала Юля. — Научи меня.
Женщина улыбнулась:
— Ты уже учишься. Просто плыви. Как лепесток. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни.
***
Автобус тряхнуло на ухабе, и Юля открыла глаза.
Сердце колотилось, во рту пересохло, а в голове всё ещё звучали барабаны и смех той, другой себя. Она огляделась — обычный автобус, обычные пассажиры, за окном обычные русские поля с островками берёз. Никакой Индии. Никакой грязной реки. Никакой свободы.
«Приснится же такое», — подумала Юля, но внутри что-то заныло. Сон был слишком ярким, слишком настоящим. Она чувствовала на губах привкус специй, слышала запах благовоний.
«Та женщина в сари — это ведь я. Я, которая могла бы сбежать не в Макарово, а на край света. Я, которая посмела бы потерять всё, чтобы найти себя».
Она посмотрела на свои руки — обычные, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла. Белая кожа, аккуратный маникюр, никаких мозолей. Но внутри, под кожей, пульсировало что-то другое. То, что проснулось во сне и не хотело засыпать обратно.
Юля достала телефон.
Экран горел пропущенными звонками — муж, свекровь, мама, снова муж, неизвестный номер, опять муж. Сообщения: «Юля, где ты?», «Юля, возьми трубку», «Юленька, мама волнуется, позвони». С каждым новым уведомлением внутри шевелился привычный червячок вины: «Надо ответить, надо успокоить, надо объяснить».
«Надо, надо, надо».
Юля смотрела на экран и вдруг поняла: этот телефон — та же верёвка, которой её привязали к колышку. Маленькая чёрная верёвочка, которая тянется от неё к ним и дёргает каждый раз, когда она пытается сделать шаг в сторону.
— Хватит, — сказала она вслух.
Пассажиры обернулись. Юля не обратила внимания.
Она нажала кнопку, выключила телефон. Потом открыла заднюю крышку, вытащила симку. Маленький кусочек пластика лежал на ладони, поблёскивая золотистыми контактами.
Опустила стекло. Ветер ворвался в салон, взъерошил волосы, принёс запах травы и пыли. Юля разжала пальцы.
Симка вылетела в окно, мелькнула на солнце и исчезла в придорожных кустах. За ней полетело обручальное кольцо.
Юля выдохнула. Так глубоко, как не дышала много лет. И тут же испугалась.
«Что я наделала? Теперь меня никто не найдёт. Никто не сможет позвонить. А если с Катей что-то? А если маме плохо? А если … А если я?»
Она зажмурилась. Сердце бешено колотилось. В голове метались обрывки мыслей — привычные, старые, заезженные: «Ты не имеешь права», «Ты плохая дочь», «Ты плохая мать», «Ты плохая жена», «Что люди скажут».
А потом сквозь этот шум пробился голос из сна. Тихий, спокойный, с лёгким акцентом: «Ты уже учишься. Просто плыви. И не бойся мусора. Он тоже часть жизни».
Юля открыла глаза.
За окном плыли поля, леса, деревеньки. Автобус ехал в Макарово. Внутри, в горле, жил рак. В сумке лежали документы на дом и немного денег. А на пальце уже не было кольца, которое она обещала носить «пока смерть не разлучит».
Смерть пока не разлучила. Но она разлучила кое-что другое. Разлучила Юлю с той жизнью, которую она не выбирала.
«Я одна, — подумала она. — Совсем одна».
И вдруг поняла: это не страшно. Это страшно только если думать, что «одна» значит «брошенная», «ненужная», «потерянная». А если подумать иначе? Если «одна» значит «свободная», «ничья», «сама себе хозяйка»?
— Посмотрим, — шепнула Юля. — Я возвращаюсь к себе…
За окном показалась река. Юля помнила её с детства — широкая, спокойная, с илистыми берегами. Она смотрела на воду и вспоминала ту, другую реку, из сна. Мутную, грязную, но такую живую.
«Может, все реки — одна, — подумала она. — Может, не важно, где плыть. Важно — плыть».
Это было страшно. Это было легко. Это было как падение в пропасть — когда уже не важно, разобьёшься или полетишь, потому что главное — ты падаешь сама, без страховки.
Это 2 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь