Автобус затормозил так резко, что Юля чуть не клюнула носом в спинку переднего сиденья.
— Дальше не поеду, — объявил водитель, поворачиваясь к салону. — Макарово залило. Кто туда — на переправе выходите.
Юля выглянула в окно и обомлела.
Вместо дороги была вода. Мутная, коричневатая, она расстилалась до самого горизонта, где виднелись крыши домов, торчащие прямо из воды. Дорожные знаки стояли по стойке смирно, но вода подступила к табличкам. Берёзы у дороги росли прямо из воды, и их нижние ветки купались в ней, как удочки.
А вдалеке, на возвышении, расположилось само Макарово. Оно стояло на пригорке, окружённое водой со всех сторон, как остров. Белые стены домов, зелёные крыши, маковка церкви — всё это отражалось в воде, создавая двойной мир: один в небе, другой — в реке.
— Ничего себе, — выдохнула Юля.
— Разлив, — объяснил водитель. — Каждый год весной Макаровка с ума сходит. Мост залило третьего дня. Теперь только на лодке в деревню попасть можно, пока вода не спадет. Недели две, а то и три.
Юля взяла сумку и вышла. Ноги утонули в чём-то мягком и хлюпающем — дорога превратилась в месиво из грязи, песка и воды. Холодная грязь тут же затекла в туфли. Юля поморщилась — туфли были хорошие, кожаные. В таких по деревне не ходят. Но других она с собой не взяла.
У самой воды стояла лодка. Старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской, но на вид крепкая. В лодке сидел мужик в резиновых сапогах, брезентовом плаще и кепке, лихо заломленной набекрень. В руках он держал весло и смотрел на Юлю с таким интересом, будто она была инопланетянкой, приземлившейся прямо в воду.
— Ну, здравствуй, барышня! — гаркнул он так, что чайки с ближайшего столба сорвались и улетели. — И не сидится тебе дома! В такую воду припёрлась! Утонуть не боишься?!
Юля посмотрела на лодку, на воду, на свои хорошие туфли, которые уже были безнадёжно испорчены, и вдруг засмеялась.
Громко, звонко, как не смеялась много лет.
— Боюсь! — крикнула она в ответ. — Но ещё больше боюсь остаться на этом берегу!
Дед крякнул от удовольствия:
— Ну, молодец, барышня! С юмором! А то некоторые приезжают, ноют: "Ой, вода, ой, лодка, ой, мы промокнем". А ты — смеёшься! Садись давай, прокачу с ветерком!
Юля шагнула в лодку, чуть не опрокинувшись. Дед ловко подхватил её за локоть, усадил на скамейку. Сумку поставил на дно, прикрыв её куском полиэтилена.
— Держись, красавица! — крикнул он и оттолкнулся веслом от берега.
Лодка качнулась, заскользила по воде. Юля вцепилась в борта обеими руками. Вода была совсем близко, можно было опустить руку и коснуться её. Холодная, быстрая, пахнущая тиной и весной.
— Да ты не боись, — сказал дед, ловко работая веслами. — Меня дядькой Колей кличут. Я тут тридцать лет лодки по весне гоняю. Ни одной души не утопил. Хотя однажды сам чуть не утоп, когда самогон пил, но это другая история.
Юля снова засмеялась. Ей было странно легко. Холодный ветер бил в лицо, брызги летели из-под весел, а она сидела в этой старой лодке, плыла по затопленной дороге и чувствовала себя… живой.
— А ты откуда такая? — спросил дядя Коля, разглядывая её с весёлым интересом. — Не местная, видно. Наши бабы в туфлях по такой грязи не ходят. Они умнее.
— Из города я, — ответила Юля. — А в Макарово у меня дом. Родительский.
— А-а-а, вон оно что! — Дядя Коля оживился. — Чей же? Я тут всех знаю.
— Родители мои — Петровы. Нина Ивановна и Сергей Петрович.
— А точно! Знаю, знаю! — перебил дядя Коля. — Помню таких. Хорошие люди были. Мать твоя всегда пирожками меня угощала, когда я в гости заходил. А отец — мужик серьёзный, молчаливый, но справедливый. Давно они не приезжали. Я думал, дом уж продали. Стоит пустой столько лет.
— Не продали, — тихо сказала Юля. — Я не дала.
— И правильно! — Дядя Коля крякнул. — Такие дома продавать — грех. Там место хорошее, на взгорке. Вода никогда не доходит. А вон, гляди, — он махнул веслом в сторону, — видишь?
Юля посмотрела. Справа от лодки, прямо из воды, торчала крыша сарая. На крыше сидел петух, растопырив крылья, и орал, задирая голову к небу.
— У дяди Паши сарай затопило, — пояснил дядя Коля. — Он теперь кур по чердакам собирает. А петух этот гордый — на крышу забрался и орёт, будто командует. Дядя Паша его снимать пробовал — не даётся. Вот так и живут. Вода уйдёт — тогда петух слезет.
Юля смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри разливается тепло. Петух на крыше затопленного сарая, орущий в небо, как будто он — последний защитник деревни. Дядя Коля в лодке с веслом. Вода, в которой отражаются дома. Это было так странно, так по-настоящему, что у неё защипало в глазах.
— А ты чего в такую рань приехала? — спросил дядя Коля, прищурившись. — Не сезон ведь. Обычно дачники летом наезжают. А тут май, вода, холодрыга.
Юля помолчала, подбирая слова.
— Отдохнуть, — сказала наконец. — От всего отдохнуть.
Дядя Коля посмотрел на неё внимательно, но ничего не спросил. Только кивнул:
— Ну, отдыхай. Тут место такое — отдыхательное. У нас знаешь, кто живёт? Кто от жизни бежит, кто жизнь ищет, а кто просто так. Всех принимаем. Даже ведьма своя имеется, людей лечит. Вот и ты не стесняйся, если чего надо — обращайся. Я тут главный по лодкам, по рыбе и вообще по хозяйству. Дядя Коля меня зовут. А тебя как?
— Юля.
— Красивое имя. Редкое теперь. А то всё Алисы да Миланы пошли. А ты — Юля. Хорошо.
Он помолчал, работая веслами, потом добавил:
— Ты это, если рыбки захочется или там крольчатинки, ты скажи. У меня и то, и другое есть. Кроликов развожу, на мясо да из шкурок шапки шью. А рыбу я сам ловлю. Своя, из энтой реки, вкусная. По весне, как разлив, из большой реки рыба заходит, обновляется. Так что заходи. Горожане за ценой не постоят, а я по-соседски, недорого возьму.
Юля улыбнулась:
— Спасибо, дядя Коля. Буду иметь в виду.
— И мужика тебе хорошего могу подыскать, — вдруг добавил он, хитро прищурившись. — Для такой красавицы найдутся.
Юля покраснела:
— Дядя Коля, я вообще-то замужем… — Юля запнулась, а потом добавила — была.
— Была — не считается. Была — это прошлое. А тут будущее строить надо. — Он подмигнул. — Ладно, не красней. Я ж так, к слову. А вдруг?
Лодка ткнулась носом в берег. Дядя Коля ловко выпрыгнул, протянул руку Юле. Она ступила на землю — твёрдую, мокрую, но настоящую.
— С тебя полтинник, — сказал дядя Коля. — Не велики деньги, а всё мне к пенсии копеечка.
Юля полезла в сумку, достала купюру. Дядя Коля покачал головой:
— Ой, богатая! Пятьсот даёшь? А сдачи нету. Ладно, рыбки тебе потом занесу, должок отдам.
Он спрятал деньги в карман, подмигнул:
— Если на тот берег понадобится — кричи. Я всегда тут. Или у бабки Ани спроси, она скажет, где меня найти. А это, кстати, она вон идёт!
Юля обернулась. По тропинке от домов к берегу спускалась невысокая полная женщина в резиновых сапогах, ватнике и с огромным ящиком рассады в руках. Ящик был явно тяжёлый — женщина пыхтела, останавливалась каждые несколько шагов.
— Баба Аня! — заорал дядя Коля. — Ты чо рассаду таскаешь, у тебя ж спина! Давай помогу!
— Не надо, Коля, я сама! — отмахнулась женщина, но лодочник уже подбежал, перехватил ящик.
— Куда тащить-то?
— Да к Васильевне на участок, она просила рассады подкинуть. Я ж знаю, у неё руки не доходят, а без рассады какой огород?
Дядя Коля потащил ящик куда-то в сторону, а баба Аня наконец выпрямилась, упёрла руки в боки и уставилась на Юлю.
Глаза у неё были цепкие, умные, но добрые. Морщинистое лицо, седые волосы, выбившиеся из-под платка, натруженные руки — всё в ней было такое родное, что у Юли перехватило горло.
— А это кто ж такая? — спросила баба Аня, вглядываясь. — Не признаю что-то. Из города?
— Я… — Юля запнулась. — Я Юля. Петрова. Дочь Нины Ивановны.
Баба Аня всплеснула руками:
— Юлька! Маленькая! Да ты чо, не узнала меня? Я ж тётя Аня, соседка ваша! Мы с матерью твоей всё детство с тобой вожжались, пока она на работе! Ты ещё маленькая была, лет пяти, я тебя с крыльца уронила, помнишь? Шишку набили, мать твоя тогда меня чуть не убила!
Юля смотрела на неё и вдруг вспомнила. Точно. Тётя Аня. Она жила через два дома, всегда пахла пирогами и землёй, и у неё были огромные подсолнухи, которые Юля обожала разглядывать.
— Тётя Аня! — выдохнула она и вдруг кинулась обниматься.
Баба Аня прижала её к своей мягкой груди, пахнущей помидорной рассадой, и погладила по голове:
— Юлька, Юлька… А я смотрю — идёт кто-то, вроде не наша, в туфлях этих дурацких, а лицо знакомое. А это, оказывается, Нинина дочка приехала! А ты чо так рано-то? Вода же кругом, холодно, грязно. Случилось чего?
— Случилось, — тихо сказала Юля. — Но я потом расскажу. Можно я просто пока здесь побуду?
Баба Аня посмотрела на неё, и в глазах у неё мелькнуло что-то такое, от чего Юле захотелось заплакать. Понимание. Без вопросов, без осуждения, просто понимание.
— Можно, дочка, можно, — сказала баба Аня. — Тут все приезжают, когда случается. И уезжают, когда оттает. Пойдём, провожу. Ты не помнишь, наверное, где твой дом-то?
— Помню, кажется…
— Ну, пойдём, пойдём. Я тебе по дороге всё расскажу. Кто умер, кто родился, кто запил, кто завязал. Ты ж ничего не знаешь.
Она взяла Юлю под руку, и они пошли по размокшей дороге вверх, к домам. Грязь хлюпала под ногами, набиралась в туфли, холодными пальцами щекотала ступни. Юля думала, что туфли эти теперь точно можно выкидывать, но почему-то ей было всё равно.
— Вот, гляди, — баба Аня махнула рукой налево. — Тут дядя Федя живёт. Он в прошлом году женился, ты представляешь? В семьдесят пять лет! На вдове из соседней деревни. Теперь они вместе огород городить будут. Вода, правда, к ним подступила, но они на второй этаж перебрались, ничего.
Юля смотрела на дома, на мокрые заборы, на кур, которые бродили прямо по дороге, и чувствовала, как внутри разжимается ещё одна пружина. Та, которая всю жизнь держала её в напряжении.
— А здесь, — баба Аня кивнула направо, — у бабы Маши крысы завелись. Она теперь с ними воюет. Говорит, они такие наглые, что из рук хлеб вырывают. Ты, если пойдёшь к ней, хлеб не доставай, а то утащат.
Юля засмеялась. Просто так, от того, как баба Аня рассказывала про крыс, будто про соседей.
— А тут, — баба Аня остановилась у калитки, — а тут твой дом. Помнишь?
Юля посмотрела. Старый, деревянный, с крыльцом, на котором она сидела маленькой, с яблонями в саду, которые уже начали цвести. Дом смотрел на неё окнами, как глазами, и ждал.
— Помню, — шепнула Юля.
Баба Аня похлопала её по плечу:
— Ну, иди, располагайся. Вечером зайду, проверю, как ты. Печь топить умеешь?
— Кажется, умею, — сказала Юля.
— Ну, учись. Тут жизнь простая, дочка. Земля, вода, небо. Ничего лишнего. — Баба Аня вздохнула. — Может, тебе это и надо.
Она развернулась и пошла обратно, шлёпая по грязи резиновыми сапогами. Юля смотрела ей вслед и чувствовала, как на глаза наворачиваются слёзы. Не горькие. Светлые.
Она открыла калитку, вошла во двор. Грязь хлюпала под ногами, но почему-то хотелось разуться и пройтись босиком.
Калитка скрипнула и закрылась за спиной с таким звуком, будто сказала: «Ну, заходи, раз пришла». Юля постояла секунду, вслушиваясь в тишину. Тишина была такая, которую в городе не услышишь — там даже ночью гудит что-то, фонит, вибрирует. Здесь тишина была живая: в ней слышалось, как ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как поёт птица, у которой явно хорошее настроение.
Дом стоял перед ней — родной, с резными наличниками, которые отец выпиливал своими руками, когда они только купили эту дачу. Краска на них облупилась, кое-где отвалилась кусками, но узор сохранился — листья, ягоды, какие-то сказочные птицы. Юля помнила, как маленькой водила пальцем по этим завитушкам и придумывала истории про каждую птицу.
Крыльцо просело, ступеньки скрипели предательски. Юля поднялась, достала из сумки ключи, которые хранила все эти годы неизвестно зачем. Протянула руку к замку и замерла.
А вдруг там кто-то есть? Бомжи, подростки, просто чужие люди, которые обжили пустой дом?
Она прислушалась. Тишина. Только ветер.
Юля сунула ключ в скважину, повернула. Замок щёлкнул с таким облегчением, будто ждал этого момента много лет. Дверь открылась, и изнутри пахнуло тем запахом, который невозможно спутать ни с чем.
Пыль. Дерево. Старые вещи. И ещё что-то, что она называла про себя «запахом дома». Наверное, так пахли те самые яблоки, которые сушила мама, или трава, которую приносили с поля, или просто время, остановившееся здесь много лет назад.
Юля перешагнула порог.
Внутри было темно, окна запылились так, что свет едва пробивался. Она нащупала выключатель — свет не зажёгся. Электричество отключили за неуплату, или просто пробки выбило. Неважно. Юля подошла к окну, дёрнула шпингалет. Оно поддалось не сразу — пришлось повозиться, постучать кулаком по раме. Но, наконец, створка распахнулась, и в комнату ворвался свежий воздух, птичий гомон и солнечный свет.
Юля открыла второе окно, третье. В доме сразу стало светло, ветер гонял по полу пыль, и в этих солнечных лучах пылинки танцевали, как живые.
Она вышла на крыльцо, села на верхнюю ступеньку. Обхватила колени руками и вдруг поняла: она одна.
Совсем одна.
Внутри жила опухоль. Маленькая, но смертельная. Снаружи — никого. Ни мужа, который придёт с работы и бросит рубашку. Ни дочери, которой надо позвонить и спросить про дела. Никого.
Юля закрыла глаза. И заплакала.
Плакала она тихо, без всхлипов, просто слёзы текли по щекам и капали на джинсы. Она не плакала, когда узнала диагноз. Не плакала, когда писала записку. Не плакала в автобусе. А тут — села на крыльце старого дома, и слёзы потекли сами.
Она плакала о себе. О той маленькой девочке, которая хотела рисовать, а стала винтиком в банке. О той молодой женщине, которая надеялась, что любовь придёт со временем, а она так и не пришла. О той, которая всю жизнь просыпалась по будильнику, ложилась по расписанию и ни разу не спросила себя: «А чего хочется мне?»
— Прости, — шепнула она кому-то. Может, себе. Может, той девочке. Может, просто так.
Слёзы кончились так же внезапно, как начались. Юля вытерла лицо рукавом, шмыгнула носом и встала. Сидеть и жалеть себя можно бесконечно, но дому нужна была хозяйка.
Она обошла вокруг крыльца, заглянула под козырёк. Там, на гвозде, висел старый ключ — ржавый, огромный, от сарая. Юля сняла его, пошла открывать. Сарай встретил запахом прелого сена и мышиного помёта. Но в углу, под навесом, лежали дрова. Старые, сухие, аккуратно сложенные — видно, соседи следили, чтобы добро не пропало.
Юля набрала охапку, принесла в дом. Печка стояла в углу кухни — пузатая, чугунная, с проржавевшей дверцей. Юля открыла её, почихала от золы, которая высыпалась наружу. Сложила дрова, между ними бумагу — нашла старую газету на подоконнике. Чиркнула спичкой.
Бумага вспыхнула, дрова занялись не сразу. Сначала пошёл дым — серый, едкий, он повалил прямо в комнату. Юля закашлялась, распахнула окно шире. Стояла на коленях перед печкой, смотрела, как дым выедает глаза, и думала: «Ну вот, сейчас либо разгорится, либо я тут угорю к чертям».
Но дрова были сухими, старыми, благодарными. Через минуту огонь занялся ровно, весело, и дым потянуло в трубу. Печка загудела, заговорила на своём печном языке. Юля прикрыла дверцу, села рядом на табуретку и улыбнулась.
— Согрела, — сказала она печке. — Спасибо.
В доме сразу стало уютнее. Огонь гудел, потрескивал, бросал на стены рыжие блики. Юля огляделась.
Кухня была маленькая, но родная. Стол, покрытый старой клеёнкой в цветочек. Две табуретки. Полка с посудой — тарелки, чашки, всё целое, только пыльное. На стене висели часы с кукушкой — кукушка, конечно, молчала, давно сломалась. В углу стояла кровать, застеленная старым одеялом.
Юля прошла в комнату. Там было побольше — диван, два кресла, этажерка с книгами. Книги стояли ровными рядами — собрания сочинений, детективы, какие-то журналы. Всё на месте. Соседи, видно, правда следили: за все годы никто не залез, не украл, не разворотил.
Она вернулась на кухню, открыла шкаф. На полках лежали старые кастрюли, сковородки, пустые банки для консервов — мама любила заготавливать на зиму. Юля взяла одну банку, протёрла от пыли. Огурцы. Мамины огурцы – давно она их не пробовала. Сейчас бы пригодились.
Главное — вода. Юля нашла ведро, вышла во двор. Колонка была во дворе, старая, ржавая, но работающая. Она накачала воды, принесла в дом. Поставила на печку греться.
Достала из сумки свой скудный продуктовый запас — бутерброды, которые купила на вокзале, яблоко, бутылку воды. Посмотрела на это и поняла: надо думать, где брать еду.
И тут же вспомнила дядю Колю. «Рыбки, крольчатинки — обращайся». И бабу Аню, которая обещала зайти вечером.
Юля выдохнула. Не одна. Тут есть люди. Они, конечно, чужие, но в этом «чужие» было что-то успокаивающее. Для них не надо быть хорошей. Можно просто быть.
— Жить можно, — сказала Юля вслух.
И тут же поправила себя:
— Сколько мне жить-то осталось?
Ответа не было. Но дом уже был, и нужно было обустраиваться.
Сначала Юля содрала с кровати старые простыни — серые от пыли, пахнущие сыростью. Вынесла во двор, перекинула через верёвку, которую натянула между двумя берёзами. Ветер тут же надул простыни пузырями, заиграл с ними.
Нашла старый веник, подмела пол. Нашла совок — под кроватью. Вынесла мусор на улицу.
Потом она взяла тряпку, ведро с тёплой водой и начала мыть. Подоконники, столы, полки. Пыль лежала везде, толстым слоем, въевшаяся, старая. Юля тёрла и думала о том, что вытирает не просто грязь, а годы. Годы, когда она не приезжала. Годы, когда дом стоял и ждал.
К пяти часам вечера в доме стало чисто. Не стерильно, как в городской квартире, а по-домашнему чисто — пахло мылом, деревом и чуть-чуть дымом из печки.
Юля разобрала сумку, разложила свои скудные вещи. Две футболки, смена белья, джинсы, толстовка. И блокнот с засохшими цветами. Она поставила его на полку, рядом с книгами.
И тут увидела фотографию.
Она стояла за стеклом в книжном шкафу, прислонённая к корешкам книг. Старая, пожелтевшая, в деревянной рамке. Юля взяла её в руки, поднесла к окну.
На фотографии была маленькая девочка лет десяти. Она сидела на крыльце этого дома, в руках у неё была кисточка, а на коленях лежал альбом. Девочка рисовала. На фото не видно, что получалось, но видно, как она увлечена. Как высунут от старания язык. Как горят глаза.
Юля смотрела на эту девочку и не узнавала себя. И узнавала.
— Здравствуй, — шепнула она фотографии. — Я вернулась.
А потом добавила.
— Доживать…
Продолжение здесь
Это 3 глава книги "Хорошая девочка сломалась"
Как купить и прочитать все мои книги, смотрите здесь