Меню на два дня:
10:00 Омлет с ветчиной (без сахара в составе) и шпинатом.
12:00 Сыр «Гауда» (30 г) и огурец.
15:00 Запечённая индейка с брюссельской капустой.
18:00 Форель на гриле с овощным салатом (огурцы, редис, зелень).
Бесплатные рецепты с кбжу и точным количеством ингредиентов для этого меню и меню для самостоятельного похудения в Max.
Вес минус 100 граммов.
Я смотрю на весы и испытываю почти раздражение. Сто граммов — это издёвка. Как будто организм специально кивает мне: да-да, я вижу твои старания, держи символическую монетку за терпение.
Кофе, вода, контейнеры. Утро тянется на автомате, но внутри у меня крутится вчерашний разговор с Леной. Про то, что после сорока тело лучше реагирует не на войну, а на безопасность. Слова умные, правильные. Только я пока не понимаю, как это выглядит в жизни. Как перестать воевать с телом, если столько лет только этим и занимаешься?
На кухню выходит Аня, сонная, с телефоном в руке.
— Мам, у тебя опять лицо, как будто ты обижена на весь мир, — говорит она.
— Только на его отдельные фрагменты.
— Уже неплохо.
Я ставлю перед ней тарелку, себе наливаю кофе.
— Ты сегодня поздно? — спрашиваю я.
— Нет, у нас только консультация после уроков. А что?
— Ничего. Просто спросила.
Аня смотрит на меня поверх кружки.
— Ты когда так говоришь, всегда что-то есть.
— Я мать. Мне по должности положено быть загадочной.
На работе первая половина дня проходит спокойно. Андрей Викторович, как всегда, собран и вежлив. Светлана после вчерашнего держится подальше, и от этого мне почти легко.
В обед мне звонит мама.
Я несколько секунд просто смотрю на экран. Потом выхожу в коридор и беру трубку.
— Да.
— Ты на работе? — спрашивает она.
— Да.
— Я ненадолго.
Её голос тихий, суховатый, но в нём есть что-то ещё — осторожность, какая-то.
— Я вчера разбирала шкаф, — говорит она. — Нашла одну папку. Там кое-что твое, из детства.
Я молчу.
— Если хочешь, я могу отдать. Не сейчас. Когда тебе удобно.
Самое странное, что в этой фразе нет давления. Не “тебе надо посмотреть”, не “ты должна знать”, а именно — если хочешь.
— Хорошо, — говорю я. — Как-нибудь зайду.
— Как-нибудь — это не ответ.
И тут я почти улыбаюсь. Вот она, мама! Даже когда жизнь трещит по швам, она всё равно умеет уколоть в бытовой форме.
— Не знаю когда, — отвечаю я честно.
Она тоже молчит. Потом вдруг говорит:
— Я не сплю с того разговора.
И это снова застаёт меня врасплох. Не признание, не оправдание, а очередная манипуляция.
— Я тоже, — отвечаю я.
После звонка я долго не могу включиться обратно в работу. Что-то во мне дрогнуло.
После работы я захожу в магазин, забираю продукты, которые заказала заранее с самовывозом, иду домой, готовлю ужин. Аня приходит позже обычного, с каким-то приподнятым видом.
— Что случилось? — спрашиваю я.
— Ничего.
— Это лицо “ничего” я знаю. Оно у тебя бывает либо перед двойкой, либо перед новостью.
— Никакой двойки. Просто... — она снимает куртку, делает паузу. — Меня, кажется, позвали на свидание.
Я ставлю нож на доску чуть громче, чем нужно.
— Кажется?
— Ну, это же не было произнесено словом “свидание”. Это было в духе “может, сходим куда-нибудь в субботу, если ты не против”.
— А ты что?
— Сказала, что подумаю.
Мы садимся ужинать, и она рассказывает — без лишних подробностей, но достаточно, чтобы я поняла: мальчик ей нравится. И я вдруг ловлю в себе не только материнскую настороженность, но и какую-то щемящую нежность. Как же быстро она выросла до возраста, в котором она уже не просто мой ребёнок, а маленькая женщина в начале своей собственной истории.
— Мам, только не смотри так, — говорит она.
— Как?
— Как будто тебе уже хочется проверить его паспорт, анализы и жизненные ценности.
— А ещё мне хочется поговорить с его матерью.
Аня смеётся.
После ужина я иду с Леной гулять. Рассказываю ей про звонок мамы, про папку, про Аню и “кажется, свидание”.
Лена слушает, потом неожиданно говорит:
— Самое трудное в нашем возрасте — не похудеть. Самое трудное — не лезть управлять жизнью там, где страшно.
— Ты сейчас про маму или про Аню?
— Про тебя, — отвечает она.
И мы обе смеёмся.
Потом Лена говорит уже серьёзно:
— Кстати, о похудении. Я вчера не договорила про Иру. Там самое важное было не в белке и не в сне. Хотя это важно. Самое важное — она перестала взвешиваться каждый день.
Я даже останавливаюсь.
— В смысле перестала? Совсем?
— На время, да. Потому что цифра на весах управляла всем: её настроением, едой, чувством собственной ценности, даже тем, как она разговаривала с близкими.
И врач ей сказал: если каждый день оценивать себя через вес, ты никогда не поймёшь, что реально меняется, а что просто вода, цикл, соль и жизнь.
— И как она это выдержала?
— Плохо, — говорит Лена. — Первые две недели ей казалось, что она летит в пропасть. Без контроля, без знания своего веса. Но потом она начала замечать другие вещи: как сидят джинсы, как она спит, есть ли вечерний жор, сколько у неё сил, как она думает о себе.
Мы доходим до подъезда, и я думаю о своих утренних весах с внезапной враждебностью. Как будто это не просто прибор, а маленький домашний судья.
Когда я возвращаюсь домой, Аня уже у себя. Я иду в ванную, умываюсь, а потом замечаю на стиральной машине её телефон. Видимо, забыла.
Экран загорается от сообщения.
Я не собираюсь смотреть. Правда не собираюсь. Но взгляд, всё равно, цепляется за первые слова всплывшего текста:
“Я боюсь, что твоя мама будет против...”
И в этот момент у меня внутри всё холодеет.
Продолжение следует.... Подпишись!